Загадочная Коко Шанель - Марсель Эдрих

Она слишком хорошо помнила, с чего начинала. И делала все, чтобы забыть это. Хороший дом теток становился трамплином. Изобретая его, как мы увидим, некоторые детали она заимствовала у своей подруги Мизии Серт. Другие — из романов Пьера Декурселя. Если бы мне довелось воспитывать детей, я бы давала им читать самые романтические романы. Я помню все мои книги.

Я разыскал в произведениях Пьера Декурселя историю с сиреневым платьем. Листая его роман «Когда любишь», я наткнулся на такое место:

«В павильоне парка в одном пеньюаре из сиреневого крепдешина…» Не платье, а пеньюар, а в нем Сабина:

«…ее острые зубки до крови кусали губы; прерывистое дыхание вздымало грудь. Если он до сих пор не пришел, значит, он уже не придет никогда».

Вот проза, которая потрясала Коко и из которой она черпала детали, сочиняя свое детство.

Героиня другого романа Элен де Монтлор:

«…была очаровательной блондинкой. Она казалась совсем молоденькой девушкой. Ее голубые глаза сохраняли выражение наивного простодушия, а алый ротик — свежесть ребенка».

Однако она была в отчаянном положении. Безупречная, она подарила своему мужу чудесного маленького мальчика. Но в результате целой серии фантастических недоразумений муж решил, что он обманут и ребенок не от него. Что делать? Он размышлял об этом ночью, когда вдруг… Вор! И какой! Разоритель могил, раздевающий трупы…

«…Итак, попался, — подумал негодяй. — Получу пять лет». Но с поразительным хладнокровием он взвешивает свои шансы на спасение.

«Честное слово, этот молодец не собирается убить меня, иначе он бы уже сделал это».

Монтлор держал в руках пистолет. Он тоже раздумывал. О мести! Ужасной! Какой он и хотел!

— Ты пришел грабить? Я предлагаю сделку, которая принесет тебе больше, чем этот грабеж, если бы он удался.

— К вашим услугам, господин, если только в вашем предложении нет «крови на дороге».

— Что ты хочешь сказать?

— Мне кажется, я говорю по-французски.

— Нет, речь идет не об убийстве, — отвечал Рамон.

— Я дам тебе деньги и ребенка. Ты увезешь его далеко-далеко. Исчезнешь с ним вместе. И никогда никому не откроешь страшной тайны.

— Вы мне отдаете ребенка на воспитание! Что же, это не запрещено законом. Вы вправе выбирать. Хотите, чтобы я научил его хорошему ремеслу?

— Да, например, твоему!»

Не забыть имя вора: Лимас!^[43] Последуем за отцом, Рамоном де Монтлором:

«Он остановился перед комнатой Фанфана. Повернув дверную ручку с тысячью предосторожностей, неслышно ступая, вошел в детскую. Ребенок спокойно спал. Его красные губки, на которых играла улыбка, чуть вздрагивали от чистого дыхания. Ему, наверное, снилось небо и ангелы.

Монтлор взял его на руки.

Тогда ребенок проснулся, слегка испуганный. Но, узнав отца, сонный, очаровательным движением протянув отцу губки, прошептал:

— Поцелуй меня, папа.

И, уронив головку на плечо Рамона, заснул.

Последний не видел, не слышал. Он завернул свою добычу в одеяло и унес ее.

— На, возьми, — глухо сказал он человеку, который ждал его в передней.

— Он в самом деле милашка. Не для того, чтобы польстить вам, но, клянусь честью, он похож на вас!

— Молчать! — закричал Рамон, задыхаясь». Продолжение в следующем номере…

Коко читала эти романы во время каникул и мечтала о них весь год. Ее бабушка вырезала их из газет, как это делали все добрые старые женщины, потом обмениваясь ими. Это составляло передвижную библиотеку бедняков…

С той минуты, как перестаешь принимать воспоминания Коко за чистую монету, с ясностью видишь их близость к этим романам со всеми их штампами: злые тетки, камин с горящими в нем поленьями, нескончаемые зимы, босые монахи-проповедники, тайна исповеди.

Если бы, как ее старшая сестра Жюли-Берт, Коко родила в 18 лет ребенка от крестьянина или вы шла бы замуж за железнодорожника, как ее тетя Жюли, у которой она проводила часть своих каникул в Вареннсюр-Аллье, или если бы она стала бакалейщицей в Мулене, она забыла бы свои романы. Но ее незаурядная судьба, то, как необычно сложилась ее жизнь, естественно связывалось с отроческими мечтами, с сиреневыми платьями, графами и трепетными героинями Пьера Декурселя и других романистов этого толка.

Сознавала ли она, что сочиняет? И для кого? Для самой себя? Для других? Но другие ничего не спрашивали, ничего не знали.

Необходимое отступление. Коко Шанель была сомнамбулой.

— Сегодня ночью меня нашли в коридоре отеля свесившейся над перилами лестницы, — рассказывала она.

Или еще:

— Я ходила по саду в одной ночной рубашке в десятиградусный мороз. Проснулась вся в поту, не могла шевельнуться. Прежде чем снова лечь, я набросила на себя все пальто и платья.

Во время одного из приступов сомнамбулизма она выкроила из купального халата костюм, на лацкан которого прикрепила гардению, свой любимый цветок, вырезанный ею ножницами из белого полотенца. Горничная обнаружила этот шедевр, разложенный на ковре маленького салона в «Рице», между спальней и ванной, в то время как Мадемуазель Шанель спокойно и крепко спала у себя на кровати.

— Я все больше и больше нуждаюсь во сне, — признавалась она.

Даже если приступы сомнамбулизма были менее эффектны, чем она их описывала, они были небезопасны. Приходилось загораживать ее кровать.

Почему не обратиться к врачу? Ее подруга^[44] рекомендовала воспользоваться советом своего отца — психоаналитика профессора Делэ^[45].

— Стану я рассказывать свои секреты доктору! — сказала она мне, смеясь не без лукавства.

И добавила:

— Я, которая никогда не говорила правды своему кюре.

И еще:

— Фрейд — какая ерунда!

Надо запомнить: «Я, которая никогда не говорила правды своему кюре». Это признание проясняет путь, пройденный Шанель.