Переводчик Гитлера. Десять лет среди лидеров нацизма. 1934-1944 - Евгений Доллман

К часу ночи все документы были подписаны. Толпы снова возликовали, на этот раз гораздо громче, чем тогда, когда мы проезжали по городу с донной Элеонорой Аттолико, – надо сказать, я никогда не слышал, чтобы жители Мюнхена так громко выражали свой восторг, даже во время октябрьских торжеств или карнавалов. Бенито Муссолини, наслаждавшийся своим триумфом, привез в Италию мир, словно военный трофей. В ту пору он был щедр на милости, что, впрочем, продолжалось недолго. Его следующим подарком миру стало объявление войны, которая разрушила не только благополучие Италии, но и его собственное.

Через два дня я снова приехал на мюнхенский вокзал, чтобы вернуться в Рим. К обычному римскому экспрессу был прицеплен прекрасный пульмановский вагон итальянского производства, в котором, как мне сообщили, во времена кайзера ездила королева Маргарита. Стены были обиты розовым шелком, на котором были вышиты маргаритки. У вагона стоял престарелый сутулый господин в очках, а рядом с ним еще более согбенный человек помоложе, совершенно не похожий на итальянца. Первым человеком был его превосходительство итальянский посол в Берлине, муж прекрасной женщины, которой я совсем недавно помог уехать в Лорето к своей Мадонне, а вторым – синьор Питталис, итальянский генеральный консул в Мюнхене, приехавший его проводить. Я знал их обоих и искренне уважал. Не желая путешествовать в одиночестве, дон Бернардо Аттолико тут же пригласил меня присоединиться к нему в вагоне с маргаритками и пообещал угостить апулийским обедом. Он был столь же уродлив, сколь прекрасна его жена, и великодушно – и к тому же весьма мудро – позволил ей взять на себя социальные обязанности посла. Они были совершенно неподходящей парой, но даже самые злые языки римского высшего света не могли отыскать на репутации донны Элеоноры ни единого темного пятнышка.

Дон Бернардо начал свою дипломатическую карьеру в 1919 году. Вернувшись из Бразилии, он стал послом Италии в Москве, а в 1935 году Муссолини отозвал его в Берлин. Супруги Аттолико пользовались большим успехом в Советской России, где коммерческие способности посла создали ему репутацию знатока автомобилей, а автомобильная промышленность Италии получила большие заказы. Донна Элеонора была единственной женой иностранного представителя, которой удалось добиться разрешения включить в персонал посольства духовника. Она была также единственной из всех своих коллег, кого Сталин приглашал сидеть рядом с ним в ложе Большого театра во время балетных спектаклей.

Приехав в Берлин, Аттолико стал осторожно проводить курс на сближение своей страны с Германией, но вскоре осознал, какие несчастья обрушатся на Италию в будущем из-за военного превосходства Третьего рейха и его неукротимого стремления к мировому господству. После Мюнхенской конференции он стал фанатичным оппонентом гитлеровских военных планов, понимая, что единственный шанс Германии на победу заключается в блицкриге (молниеносной войне) и что затянувшаяся война неизбежно приведет к гибели самой Германии и ее итальянской союзницы.

После того как Муссолини в сентябре 1939 года воздержался от вступления в войну, Аттолико нажил себе смертельного врага в лице Риббентропа, который с тех пор прилагал все усилия, чтобы добиться его отзыва. Когда Муссолини наконец согласился сделать это, Чиано отозвался на его поступок таким образом:

– Конечно же! Он ведь итальянец и к тому же джентльмен.

Итак, я ехал на юг вместе с Аттолико. В нашем распоряжении был весь вагон, включая обслуживающий персонал, куда входил и повар из Апулии. Я уж и забыл все подробности нашего меню, но помню, что нам подали огромную миску ricotta, или овечьего сыра, и что все блюда были обильно сдобрены луком и чесноком. Это была какая-то чесночная оргия, и я боюсь, что легкий запах духов, который еще сохранился в вагоне после королевы Маргариты, исчез навсегда.

Я развлек его превосходительство рассказом о том, как его прекрасная жена явилась на Мюнхенскую конференцию. Не знаю, отчего этот обычно молчаливый человек сделался вдруг таким разговорчивым, – возможно, от чеснока, – но несколько часов после обеда он рассуждал о вопросах высшей политики. С глубоким пессимизмом он убеждал меня сделать все, что в моих силах, чтобы превратить временное торжество миролюбивых сил в постоянное. Всякий человек, заявлял он, каких бы политических взглядов он ни придерживался, обязан считать это своим долгом, хотя сам очень сильно сомневался в успехе. Он называл Риббентропа, которого презирал, злым гением Гитлера и возлагал все свои надежды на Германа Геринга. Не считая Генриха Гиммлера сильной фигурой Третьего рейха, он больше всего опасался Гейдриха и его друзей из Центрального бюро государственной безопасности. И наконец он сообщил мне, что откровенничает со мной только потому, что я друг Боккини, которого он искренне уважает.

Я отправился спать далеко за полночь. Весь вагон пропах луком, чесноком и овечьим сыром, и никакое мыло или одеколон не смогли отбить этого запаха. Его превосходительство, улыбаясь, сказал мне, что ему редко выпадает возможность побаловать себя апулийской кухней, поскольку донна Аттолико всегда бывает категорически против, но на этот раз ему повезло, а я пообещал не выдавать его.

В этом не было нужды. Утром, когда поезд подъезжал к Орте, станции, расположенной примерно в часе езды от Рима, я увидел, как по платформе взад и вперед ходит элегантно одетая женщина. Это была донна Элеонора, которая приехала сюда на машине, чтобы встретить мужа и рассказать ему о том, что произошло в Риме за время его отсутствия. Я бросился в его купе, где меня встретил густой апулийский дух. Услышав о приезде жены, дон Бернардо побледнел. Поскольку я уже умылся и побрился и от меня исходил более приятный запах, я уступил его страстным мольбам составить донне Элеоноре компанию за чашечкой кофе и задержать ее до тех пор, пока он не будет готов предстать перед ней.

От донны Элеоноры исходил аромат парижских духов. Будучи истинной леди, она не сказала ничего – просто обняла дона Бернардо с радостной улыбкой, – а я деликатно удалился.

Аттолико не забыл небольшую услугу, которую я ему оказал, и я оставался близким другом этой семьи до самой смерти посла в феврале 1942 года. Но с тех пор Мюнхенская конференция неизменно ассоциируется у меня с апулийской кухней, овечьим сыром, луком и чесноком.