Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918 - Джордж Уильям Бьюкенен

Поскольку в своем разговоре с лордом Дафферином император ничего не сказал об Армении, мне было поручено поинтересоваться, было ли в Париже достигнуто какое-либо решение. Я надеялся косвенным упоминанием о балморалской встрече напомнить императору о его обещании, не заговаривая об этом первым (что было бы нарушением правил придворного этикета), но этим надеждам не суждено было сбыться. Заметив, что общение с королевой, о которой он говорил в самых сердечных выражениях, доставило огромное удовольствие, он перевел разговор на предметы, представлявшие лишь частный интерес, и совершенно смутил меня, сказав, что слышал про мою очаровательную дочь. Признаюсь, что в этот момент я мысленно посылал свою дочь подальше, поскольку упоминание ее имени лишило меня последнего шанса повернуть разговор в желаемом направлении. У меня не оставалось другого выбора, кроме как прямо сказать императору, который уже собирался отпустить меня, что лорд Салисбери хотел бы знать, были ли приняты в Париже какие-либо решения. К моему облегчению, он сразу же успокоил меня, попросив передать лорду Салисбери, что во время короткого пребывания в Париже он был так занят другими делами, что у него не было возможности обсудить армянский вопрос с французскими министрами.

Осенью следующего года император и императрица провели несколько недель с герцогом и герцогиней в Вольфсгартене, и нас время от времени приглашали туда или в дармштадтский теннисный клуб, где император иногда играл, а императрица смотрела. Император также дал мне частную аудиенцию, во время которой говорил со мной о разных предметах. Он начал с тенниса, потом перешел на охоту, рассказав мне о лосях, оленях, буйволах и диких кабанах, на которых он недавно охотился в Польше. Когда разговор коснулся политики, я заметил, что, по словам германской прессы, британское правительство проводит дальновидную макиавеллистскую политику, цель которой – спровоцировать войну в Европе, в то время как на самом деле у него нет определенной политики и оно не привыкло заглядывать так далеко вперед. Император рассмеялся и сказал, что один из недостатков парламентского строя заключается в том, что политика сегодняшнего правительства может быть изменена правительством завтрашним. В такой внешней политике не может быть последовательности. И поэтому иностранные правительства не могут безоговорочно полагаться на нашу дружбу, хотя с учетом нашего изолированного положения нам, безусловно, выгодно сохранить за собой свободу действий и не вступать ни в какие прочные союзы.

По поводу германской прессы его величество заметил, что ему чрезвычайно интересно читать, что люди думают о нем и его политике. Затем он спросил, как обстоят дела на индийской границе и, выслушав мой ответ, что порядок там постепенно восстанавливается, стал говорить о наших отношениях в Азии. Он отметил, что, по его мнению, лишь сильные и независимые государства могут быть надежным буфером. Персия с ее бессильным и коррумпированным правительством слишком слаба, чтобы справиться с этой ролью. России вполне достаточно той территории, которой она владеет, и поэтому она не стремится к новым приобретениям. Но лично он считает, что наши отношения были бы более близкими и дружественными, если бы между нами не стояла Персия. Он боялся, что британское общественное мнение не подготовлено к тому, чтобы видеть Англию и Россию соседями, хотя, как он с радостью отмечает, наше старое недоверие к его стране постепенно исчезает. Оставшееся время император говорил о Клондайке и сибирских рудниках, о своей поездке по Сибири, о ее климате и растительности.

Прощаясь с его величеством, я никак не предполагал, сколько аудиенций я буду иметь с ним в будущем и что мне придется говорить с ним так, как ни один посол до меня не говорил с самодержавным монархом. Однако тот факт, что моя жена и я были лично знакомы с императором и императрицей, давал мне существенное преимущество, когда мы приехали в Санкт-Петербург.

Как уже говорилось в главе 8, я был назначен послом в тот момент, когда англо-российское взаимопонимание осложнилось в связи с заключением Потсдамского соглашения, и я с самого начала взял себе за правило говорить с императором предельно прямо и откровенно. Его величество, который всей душой стремился сохранить это взаимопонимание, оценил мою прямоту и удостоил меня своим доверием. В последующие годы наши отношения становились все более близкими, и я сам горячо к нему привязался. У его величества были такие очаровательные манеры, что на аудиенциях я чувствовал, что говорю скорее с другом, чем с императором. Наши отношения, я могу сказать без всякого хвастовства, переросли во взаимную симпатию. Он никогда не сердился на меня за прямоту, поскольку знал, что моя откровенность в международных вопросах объяснялась желанием укреплять англо-российское сотрудничество, а мои высказывания о положении внутри России были продиктованы в первую очередь заботой об ее истинных интересах.

На официальных церемониях, за исключением новогодних дипломатических приемов, император редко разговаривал с кем-либо из послов. Обычно он здоровался с ними за руку и затем переходил от одной группы русских к другой, иногда вступая в разговор. Однажды, на обеде в честь короля Сербии, проходившем в Петергофе в 1911 году, он поставил меня в довольно неловкое положение. Я был единственным послом среди присутствующих, поскольку получил приглашение встретиться с Артуром, герцогом Коннаутским, который в то время гостил у императора и императрицы. Однако в последний момент император сказал его высочеству, что обед будет ему неинтересен и лучше ему поехать на охоту. Поэтому у меня не было никакого raison d’être (основание – фр.) присутствовать на обеде, и я помню, что бедный Столыпин, которого убили несколько недель спустя, поинтересовался у меня, что я делаю «en cette galère» («на этих галерах» – фр.). После обеда один из камергеров подошел ко мне и попросил перейти в залы, где должен был пройти император, поскольку его величество, несомненно, захочет со мной поговорить. Я согласился, но его величество прошел, не обратив на меня внимания. Тогда мой друг еще раз поставил меня туда, где его величество непременно должен был меня заметить, – и с тем же результатом. Поскольку он хотел повторить эту процедуру в третий раз, я сказал, что, если его величеству нужно поговорить со мной, он всегда может за мной послать, но я не собираюсь бегать за ним. И только перед самым уходом император, проходя, пожал мне руку и попрощался со мной. Очевидно, отправляя принца Артура на охоту, он забыл, что я приглашен на обед, и поэтому был немного смущен моим присутствием.

Лишь однажды у меня хватило смелости подойти к императору на публичном торжестве и заговорить с ним первым. Это произошло во время войны, на церемонии спуска на воду крейсера. Его величество стоял один, наблюдая за приготовлениями, и, поскольку у меня было для него важное сообщение, я подошел и заговорил с ним. Он принял меня очень милостиво и продолжал говорить со мной до самого начала церемонии.

Любопытно, что, несмотря на старинный церемониал и традиционный этикет императорского двора, с послами иногда обходились довольно бесцеремонно. Дошло до того, что на собрании послов, созванном вскоре после моего прибытия в Россию, дуайену (старейшине дипломатического корпуса) было поручено сделать определенные представления на эту тему. По неписаному закону посла, приглашенного на завтрак или обед во дворец, усаживают за один стол с государем. Поэтому, получив накануне моей первой аудиенции у императора телефонное сообщение из Царского, где говорилось, что я должен остаться на завтрак, я, естественно, ожидал, что буду завтракать с императорской семьей. Однако я ошибся, поскольку по завершении аудиенции меня усадили за один стол с придворными. Тогда я ничего не сказал, поскольку считал, что новоиспеченному послу не следует быть слишком уж придирчивым.