Лучшая подруга Фаины Раневской - Павла Вульф

Гастроли Савиной подходили к концу. Она была не только гастролершей, она была почти хозяйкой в антрепризе А. И. Долинова. Не знаю, была ли она фактической хозяйкой – соантрепренершей, но распоряжалась она всем и всеми. Так, не угодил ей чем-то режиссер Главацкий, и она приказала его убрать. Ему заплатили неустойку, и он уехал в Петербург, в театр Суворина, где много лет потом работал. Не понравилась Марии Гавриловне героиня наша, и ее тоже «ушли» из театра.

На одном из последних спектаклей Савина подарила Долинову брелок в виде копеечки с бриллиантиком. Долинов острил: «В копеечку мне вошли гастроли».

Савина – необычайно умная, властная, активная – была полна противоречий: много, охотно и искренне она помогала попавшим в беду, но и немало на ее совести было жертв ее гнева, себялюбия или просто антипатии.

Савина уехала. Сборы, и без того слабые, совсем упали. Долинов решил перевезти всю труппу в Саратов, в театр Очкина. Только отчаяние, безнадежность или желание избавиться от нас натолкнули Долинова на мысль сослать нас «в глушь, в Саратов»… «горе горевать».

Сам он, конечно, не поехал, а послал администратора. Здание театра Очкина на отлете, непопулярный, не любимый публикой театр. В труппе ни одного «имени», тогда как в центре города, в городском театре блистательная опера и драма «с именами». Там всегда переполненные сборы; у нас – пустота.

Пытаясь спасти положение труппы «сосланных» в Саратов драматических актеров, Долинов привлек на амплуа героини Бэлу Горскую, ту самую, которой так восхищался В. Н. Давыдов, когда приводил ее к нам на занятия 2-го курса и она читала нам монолог Джульетты. С тех пор прошло несколько лет, Бэла Горская, находясь в труппе Александрийского театра, не сыграла ни одной роли. В Саратове для нее поставили, по требованию Долинова, «Ромео и Джульетту». Но и это не спасло бедственного положения нашего театра. Мы играли чуть не каждый день новую пьесу. Заработанные деньги сначала выдавали по копейкам, а потом и совсем прекратили. В труппе поднялся глухой ропот, а потом начали поговаривать о прекращении спектаклей. Надвигались крах и безработица.

Как-то в свободный от спектакля вечер я сидела дома, в грустных думах о судьбе провинциального актера. Был февраль, зима стояла лютая, метель, пурга… Вдруг открывается дверь, и ко мне входят, занесенные снегом, два первых актера нашей труппы. Отогревшись, они сообщили мне о причине своего вторжения: «Мы решили прекратить спектакли и выбраться из Саратова…» – «Куда? – спросила я. – Среди сезона?» – «Мы найдем службу в другом театре, просуществуем как-нибудь, а здесь все равно не платят». Я молчала. «Вы не согласны, не присоединяетесь к нашему решению?» – «Нет, не присоединяюсь и не соглашаюсь. Мы, первые актеры, или найдем работу и среди сезона, хотя это сомнительно, или сможем просуществовать, как я, например, на аванс от СИ. Крылова, с которым я заключила договор на будущий сезон, а что должны делать остальные наши товарищи – по шпалам, в метель?»

Мы начали обсуждать этот вопрос и искать выход из создавшегося положения. Решили послать угрожающую телеграмму Долинову с требованием немедленно уплатить долг всем низкооплачиваемым. Не очень нам верилось в успех телеграммы, но я узнала со слов одной нашей актрисы (которая всегда знала все, что делает и даже о чем думает дирекция), что у Долинова есть деньги. От той же актрисы мы вскоре узнали, что на весенний сезон 1905 года Долинов соединился с Багровым, солидным антрепренером, и снял городской оперный театр в Одессе и что всю нашу труппу к весне перевезут обратно в Одессу. Это всех успокоило на некоторое время, тем более что младшую братию, по нашему требованию, Долинов удовлетворил полным рублем, нам же, ведущим актерам, продолжали платить по грошам, и в конце концов по приезде в Одессу на весенний сезон нам вручили векселя вместо зарплаты, которую нам задолжала дирекция за зимний сезон в Саратове.

В Одессе, как и в Саратове, кроме работы в театре, мне часто приходилось выступать в концертах, особенно в студенческих разных землячеств. Студенчество было настроено революционно, вечера у них проходили под большим контролем полиции; программы концертов, особенно декламация, строго цензуровались и часто вычеркивались самые невинные стихотворения.

Поэтому приходилось хитрить, чтобы иметь возможность читать на концертах именно то, что находило отклик в сердцах молодежи, – на бис (что не могло быть предугадано цензурой) я читала стихи Некрасова: