Дети блокады - Михаил Сухачев

Несколько этажерок с книгами и какими-то фарфоровыми безделушками расположились вдоль стен, а сами стены были увешаны множеством фотографий непонятных животных и подставками с их чучелами.

Вера Георгиевна заметила Витькино удивление.

– Мой муж – профессор палеонтологии[26]. Знаешь, что это такое?

– He-а, – откровенно признался Витька, но тут же поспешил сгладить свою дремучесть. – Это, наверное, какая-то наука про этих? – Он показал на чучела и снимки.

– Да, именно «про этих»! – усмехнулась женщина.

Два кабинета Виктору не очень понравились. Там стояли массивные письменные столы и от книг некуда было деваться. Правда, в кабинете мужа Веры Георгиевны во весь пол лежала шкура громадного медведя, белого, как снег. Его большая голова с оскаленной пастью, казалось, тянется, чтобы ухватить его за ногу. На столе мальчик увидел бинокль. Он даже сам, не ожидая от себя такой смелости, спросил:

– А можно посмотреть в него?

– Конечно, – кивнула Вера Георгиевна.

Мальчик уцепился в бинокль обеими руками и, отвернув пошире черное одеяло светомаскировки, прильнул к окну. Он ничего толком не различал. Надо было подрегулировать бинокль, что-то подкрутить, но он видел бинокль только в кино, а в присутствии Веры Георгиевны рассматривать его, как мартышка очки, стеснялся, поэтому восхищенно повторял:

– Вот это да, вот это здорово!

Бинокль был предметом его давней мечты, без которого он не мог в полной мере сравнивать себя с Чапаевым. Он делал себе бинокли из катушек, клеил из картона, но все это было жалкой подделкой. Думая о фронте, Витька считал, что без бинокля нечего туда и лезть.

– Нравится? – нарушила затянувшееся молчание Вера Георгиевна.

– Ага.

– Возьми себе на память. Это подарок мужу от самого Папанина, когда они вместе были в экспедиции. Там даже гравировка есть.

– Мне?! – Витька опешил от такой неслыханной щедрости.

Он прижал бинокль к груди и только сейчас заметил на его левом окуляре медную пластинку со словами: «Ученому и другу В. К. Бруснецову от И. Д. Папанина, 1935 г., мыс Челюскин».

– Да, тебе. Изучай мир. А сейчас попьем кипяточку с глюкозой – больше у меня ничего нет. Я столуюсь в институте. Если захочешь, будем питаться там вместе.

– Я согласен, Вера Георгиевна. Я буду носить воду, топить «буржуйку», подметать пол…

– Да что ты? Мы будем делать это вместе.

С того дня, как выяснилось, что из-за чужого пальто ее перепутали с другой женщиной, Александра Алексеевна не находила покоя. Угнетала больничная обстановка, в которой она за все свои 55 лет находилась впервые. Не радовало даже усиленное питание. Казалось противоестественным, что она лежит здесь в прекрасных условиях, ест больше и лучше, чем ее дети. Воображение рисовало картины одну ужаснее другой: ослабевшие Галя и Витя не могут вытащить из комнаты умершую Ольгу. То чудилось, что все они еще живы, но уже настолько беспомощны, что не в состоянии сходить в магазин и отоварить карточки. Становилось жутко от воображаемой картины, как она входит в комнату и видит своих мертвых детей. В утешение она неистово и подолгу молилась.

Несколько раз Александра Алексеевна просила сестру и врача узнать, что с детьми. Потребовала выписать и, чтобы показать, что она совершенно здорова, села на постели, но от сильного головокружения повалилась на бок, ударившись головой о стену. Ей обещали выполнить просьбу, но ни людей, ни времени да и сил для этого пока не хватало.

Однажды она тихо поманила няню и, шепнув: «Сделай божескую милость, сходи по моему адресу», сунула ей кусочек хлеба величиной со спичечную коробку, оставленный от обеда.

– Что ты, Алексеевна! – возмутилась та. – Нешто у меня креста нет или я не мать?! Не вводи в грех. Стыдно тебе! Поползу вечером, как сменюсь!

Но «ползти» не пришлось. Связавшись с жэком, медсестра Таня узнала, что в связи со смертью матери и пропажей сына, ушедшего на ее поиски, сестры Стоговы были взяты на учет жэка, а два дня назад эвакуированы из Ленинграда. Такое извещение Таня решила обсудить с врачом.

– Что значит – пропал мальчик? Может, еще найдется. Стогова сама считалась умершей и три дня жила под чужой фамилией. При ее состоянии сказать о пропаже сына – значит угробить окончательно. И ничего не говорить тоже нельзя: она изведет себя. Пусть пока знает, что дети эвакуированы, – убеждала Таня врача.

Александра Алексеевна слушала медсестру настороженно, словно сердцем чувствуя фальшь.

– Ты, дочка, точно ли все говоришь? Может, успокоить хочешь? Ольга-то была почти при смерти. Скажи правду: я выдюжу. Одну дочку своими руками запеленала в простыню и отвезла на Волковское кладбище, царствие ей небесное.

– Честное слово, поверьте, все они живы! Хотите, справку из жэка об их эвакуации принесу? – Таня говорила с таким убеждением, что Стогова успокоилась.

Хорошая весть помогла не хуже лекарств и питания. Александра Алексеевна стала более общительной. Теперь она не настаивала на выписке, но просила дать ей посильную работу: зашивать, штопать. Врач разрешила сворачивать стираные бинты, а их было много – целые горы. Стогова оказалась хорошей помощницей медсестрам. Таня в знак благодарности писала письма ее детям на фронт.

Когда через десять дней стали формировать очередную партию больных для отправки на Большую землю, Стогова согласилась поехать.

– Теперь мне в Ленинграде делать нечего. Надо семью искать.

Сходить домой у нее еще не было сил, и потому она с радостью согласилась, когда Таня предложила свои услуги. Медсестра чувствовала угрызения совести за то, что скрыла правду о Викторе, и решила узнать, не объявился ли он.

– Мне ничего из дома не надо. Да и брать-то нечего – сама увидишь, – сказала, провожая Таню, Александра Алексеевна. – Только документы – они в шкатулке на окне – да письма с фронта от детей.