Прощайте, мама и папа - Кристофер Тейлор Бакли

Двадцать седьмого февраля в половине десятого утра, в день шестнадцатилетия моего сына, у меня в Вашингтоне зазвонил мобильный телефон.

Это был Джулиан.

— Привет, Кристофер. Извини, что беспокою, но к нам приезжала скорая помощь.

Он нашел папу на полу в его кабинете. Вызвал врачей. Не успев ни о чем подумать, я спросил: «Браслет был на нем?» (Браслет DNR — не реанимировать.)

Не знаю, как распознается шоковое состояние, но, поговорив с Джулианом, я обнаружил, что бесцельно блуждаю по дому, размышляя о том, что надо довести до конца подсчет налогов, за чем меня застала страшная весть. Может быть, если я доведу это дело конца, то ничего и не будет. Мысли у меня путались. Подождав пять минут, я позвонил в Стэмфорд. К телефону подошла Джулия, горничная. Она всхлипывала и причитала: «Ох, Кристобаль. Кристобаль. Venga. Venga». (Кристофер, приезжайте.) Значит, все правда. Теперь я точно знал. Папа ушел.

Подошел Джулиан: «Здесь полицейские. Они хотят поговорить с вами, если это возможно».

Я услышал голос офицера Джеймса. Он сказал: «Сочувствую вам в вашей потере». Я поблагодарил его. Он сообщил, что придется ждать патологоанатома, так как необходимо удостовериться в отсутствии состава преступления. Я подумал, до чего архаично это звучит, словно он играет в пьесе Агаты Кристи.

— Он очень тяжело болел, — произнес я.

— Да, да, понимаю, — отозвался офицер Джеймс. — Могу я спросить, где вы сейчас находитесь?

— В Вашингтоне.

— О, — воскликнул он, словно вычеркивая меня из списка подозреваемых. — Значит, в Вашингтоне.

— Да.

Потом он спросил, имею ли я в виду какое-нибудь определенное похоронное бюро? Я сказал, да, и чуть было не добавил, что мы являемся постоянными клиентами Лео П. Галлахера на Саммер-стрит. Полицейский передал трубку Джулиану, и я попросил его не отходить от папы.

Потом я опять стал опять бродить по дому, разговаривая с самим собой. Вот и все. Надо ли сейчас заниматься налогами? Нет, сейчас не до налогов. Ладно, так что мы будем делать? Я прижался лбом к стене и сделал несколько глубоких вдохов. Надо мной как будто нависла толща воды.

Внутренний голос говорил мне: «Возьми себя в руки, садись в машину и поезжай в Стэмфорд». (Пять часов.) Но сегодня день рождения Конора, и я обещал после уроков поучить его вождению. Одна из папиных любимых мантр — хотя иногда он позволял себе не делать того, чего не хотел делать, — заключалась в следующем: «Жизнь продолжается». Другой была такая: «Где нет альтернатив, там нет проблем». Тут только я заметил, что плачу, поэтому вытер глаза туалетной бумагой, пару раз глубоко вдохнул воздух и сказал: «Ладно, пора уже, возьми себя в руки. Придется повзрослеть». В пятьдесят пять лет отличный повод потребовать этого от себя. Да и взросление является важной частью сиротства. Телефонные звонки. Надо сделать телефонные звонки.

Итак, я засел за телефон. Сначала позвонил членам семьи. Сказал им то же, что говорят всем: «Звоню, чтобы сообщить печальную новость». Как правило, этого достаточно, больше ничего не требуется говорить. Я позвонил Генри Киссинджеру. Он заплакал. Я звонил по списку. Позвонил моему другу Джону Тирни в «Нью-Йорк таймс» и попросил его поспешить с некрологом. Послал электронное сообщение: «Мой отец умер сегодня утром в половине десятого за своим письменным столом в своем кабинете в Стэмфорде». И добавил:

Он человек был, человек во всем

Ему подобных мне уже не встретить.[53]