Загадки истории. Злодеи и жертвы Французской революции - Алексей Толпыго

Тут надо пояснить читателю, что далеко не все, арестованные в этот страшный период Террора, были казнены. Напротив, в большинстве случаев человека арестовывали и о нем на несколько месяцев забывали. После этого его могли освободить (как Гоша), большинство же так в тюрьме и дождалось переворота 9 термидора, после которого значительная часть узников была освобождена. Но направление в Революционный трибунал – дело другое. Это была почти верная смерть. В частности, по делу «тюремного заговора» было оправдано 18 человек, тогда как 171 был казнен.

Существовал ли заговор в самом деле, или (что более вероятно) это была уловка, чтобы «очистить тюрьмы», точно неизвестно. Но подобное решение было беспрецедентно в другом отношении: процесс чуть ли не с 200 обвиняемыми – это чудовищно много, даже для мессидора. Даже прокурор Фукье-Тенвиль запротестовал: он, конечно, готов был выполнить любое распоряжение, но он все-таки был профессиональным юристом. Тенвиль попросил Комитет разделить обвиняемых на группы и провести суд не в один, а в три дня. Сути дела это, конечно, не меняло, но так было «приличнее».

Итак, похоже, что в это время Сен-Жюст отдаляется от Робеспьера. Однако же 15 мессидора (3 июля) он созывает совместное заседание двух правящих Комитетов – Комитета общественного спасения и Комитета общественной безопасности – и вносит сенсационное предложение: провозгласить Робеспьера диктатором страны^[34].

Ход заседания нам известен по воспоминаниям Барера (которым безоговорочно верить не следует). По его рассказу, Робеспьер сначала выглядел удивленным, но затем выразил готовность принять на себя «эту трудную и почетную обязанность». Однако в пользу этого высказалось лишь меньшинство: Сен-Жюст и Кутон из Комитета общественного спасения, Леба и Давид из второго комитета. В итоге предложение Сен-Жюста лишь подлило масла в огонь, дав врагам Робеспьера дополнительный повод считать его честолюбцем, стремящимся к абсолютной власти.

В последующие 20 дней Робеспьер не приходит в Комитет, да и вообще почти нигде не появляется. Наступило 4 и 5 термидора: последняя примирительная попытка, инициатива которой опять исходила от Сен-Жюста.

После совместного заседания двух Комитетов во второй день Сен-Жюст поспешил объявить в Конвенте о «гармонии, отныне вновь царящей в двух Комитетах», но тут он явно выдавал желаемое за действительное.

А что было на самом деле? 4-го собрались почти все члены двух Комитетов (те, что были в Париже), за исключением Робеспьера. Без него урегулировать ситуацию было невозможно, и решили собраться назавтра, Сен-Жюст обещал привести также и Робеспьера и сдержал слово.

Оказалось, что почти по всем вопросам можно договориться, причем главным сторонником компромисса был как раз Сен-Жюст. В частности, он согласился уступить в вопросе о Бюро общей полиции (которым заправляли как раз Робеспьер, Кутон и Сен-Жюст), против которого яростно возражали в Комитете общественной безопасности, поскольку это бюро покушалось на его монополию в области полицейской деятельности и арестов. Бюро согласились передать в ведение Комитета безопасности, а Сен-Жюсту поручили представить Конвенту доклад о положении дел в государстве. Даже Бийо, который еще несколько дней назад называл Неподкупного Пизистратом^[35], теперь сказал ему: «Мы твои друзья, мы заодно с тобой».

Но внезапно все изменилось. Робеспьер отказался согласиться с решением относительно Бюро общей полиции, он стал кричать, что все его оставили, даже Сен-Жюст, и что его поймут только в Конвенте, а затем ушел, хлопнув дверью.

Тем не менее Сен-Жюст после заседания заявил в Конвенте о «гармонии, царящей отныне в двух Комитетах». Однако через три дня, 8 термидора, Робеспьер выступает в Конвенте со своей последней речью, в которой он опять говорит о том, что готов отдать жизнь для блага Франции, вновь угрожает своим врагам (причем угрозы – роковым для Робеспьера образом – были неопределенными), а на следующий день в Конвенте Сен-Жюст поднимается на трибуну…

Но это был день 9 термидора. Дальнейшие, редкие по драматизму события описаны многократно, здесь же скажем только одно: Сен-Жюст в этот момент непонятно пассивен. Он молча стоит на трибуне, не пытаясь продолжить свою речь, пока наконец Конвент не принимает решения об аресте Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона.

Встает Леба. Он восхищается Сен-Жюстом, он его друг, но если бы он в тот день промолчал – его бы не тронули. Да и дружба с Сен-Жюстом – скорее в прошлом, к лету 1794 года их личные отношения были уже изрядно испорчены. Но честь дороже. «Я с ними, – говорит Леба, – я требую и для себя ареста».

Арестованные отправлены в тюрьмы Парижа, однако тюремные власти не посмели принять столь знаменитых арестантов. Вечером все они – Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон, Леба, Робеспьер-младший, полный состав Парижской коммуны (то есть мэрии) собирается в здании Коммуны – Отель де Виль на бывшей Гревской площади. Момент требует решительных действий, однако Робеспьер вместо этого вновь начинает длинную речь, а Сен-Жюст… Сен-Жюст и здесь пассивен.

И только уже после того, как войска Конвента взяли штурмом ратушу, а арестованных увели уже не для того, чтобы судить, а чтобы казнить, как объявленных вне закона, – Сен-Жюст, как передают очевидцы, взглянул на висевшую на стене доску с Декларацией прав человека и тихо сказал: «А все-таки это сделал я».

Через несколько часов осужденных увезли на казнь. Сен-Жюст (его казнили последним) молча поднялся на эшафот. Умер он, как и жил, красиво – уходя в Историю.