Правда о штрафбатах. Как офицерский штрафбат дошел до Берлина - Александр Пыльцын

Несмотря на сравнительно долгий перед этим период формирования, наши подразделения были укомплектованы не полностью. Например, по документам, полученным из ЦАМО РФ, за май 1944 года поступило пополнения всего 172 человека, а за это же время отчислено вернувшихся из госпиталей 56 искупивших свою вину кровью, да по отбытии срока еще 20 человек.

Отчасти небольшой приток штрафников объяснялся отсутствием в то время активных боевых действий в войсках фронта и, конечно же, в связи с этим – определенным затишьем в деятельности военных трибуналов. А в связи с тем, что наступательные операции на территории Белоруссии в конце весны и начале лета не проводились, новые территории не освобождались, то «окруженцев», главной составляющей пополнения штрафбата в то время, стало несколько меньше. А участок обороны батальону был выделен довольно большой, и вместо уставных 8—10 шагов, бойцы в окопах находились не ближе 30–40 метров друг от друга. Как тогда выразился один из моих бойцов-кавказцев, «на кыломэтэр фронта адын савэцкый гражданын». По мере прибытия пополнения эти цифры, конечно, изменялись.

У нас по штатному расписанию было положено по два заместителя командира взвода. Они назначались приказом по батальону из числа штрафников, которых мы с командиром роты предлагали. По положению им присваивались на это время сержантские звания, хотя сержантские погоны с нашивками они не носили, как вообще не было погон на плечах у всех штрафников. Те бойцы-переменники, которые попали в штрафбат из кадрового офицерского состава Красной Армии, как правило, где-то в дальних карманах или среди личных вещей хранили оставшиеся от прежних времен свои офицерские погоны, в надежде когда-то снова водрузить их на свои плечи. Жаль, не всем им удавалось это осуществить.

Одним из моих заместителей был назначен опытный боевой офицер, правда, всего лишь старший лейтенант, но на 6 лет старше меня. В последнее время, перед определением в штрафбат, с учетом более чем двухлетнего его боевого опыта, он был переведен с должности командира отдельной разведроты на должность командира учебной роты дивизии, но в чем-то проштрафился. Попал он вначале в 33-й штрафбат нашего же фронта, но тот вскоре расформировался и группа штрафников, не успевших там «отвоеваться», была переведена в наш, 8-й. Это бывший старший лейтенант Петров Семен Иванович, хотя все «переменники» взвода, видимо из особого уважения, называли его «подполковником». В дальнейшем я постараюсь не употреблять слово «бывший». Это, наверное, читателю и так понятно. Ведь у всех нас было какое-то прошлое, но какое будущее ждало каждого из нас, этого никто не знал. А на стыке прошлого и будущего тогда были все мы и каждый день, и каждый час войны. Это уже потом, после войны, из фильма «Земля Санникова» в нашу жизнь вошли, впаялись намертво такие, созвучные тому опасному времени, просто гениальные слова:

Есть только миг между прошлым и будущим.

Именно он называется жизнь!

Да, тогда жизнь каждого слагалась именно из прожитых мгновений, каждый жил только тем мигом, который дарила военная судьба. Другим моим заместителем был осужденный военным трибуналом снабженец тыла дивизии. Истинного его звания, фамилии, а тем более имени точно не помню. Кажется, это был подполковник с украинской, короткой фамилией, вроде бы Шульга. Он и у меня отвечал за снабжение взвода боеприпасами, продпитанием и вообще всем, что было необходимо для боевых действий. И действовал умно, инициативно, со знанием тонкостей этого дела.

Честно признаться, мне льстило, что у меня, еще малоопытного 20-летнего лейтенанта, всего-навсего командира взвода, в заместителях ходят боевые офицеры, старше меня по воинскому званию. Но главным было то, что я надеялся использовать боевой и житейский опыт этих, уже немолодых по моим тогдашним меркам, людей. Одним командиром отделения был назначен, точно уже не помню, кажется, автомобилист артиллерийский, красивый, рослый богатырь с запоминающейся, несколько необычной фамилией – Пузырей. Поскольку он был на целых 10 лет старше меня, я называл его по имени-отчеству – Владимир Михайлович. Другим отделением командовал капитан-пограничник Омельченко, худощавый, с тонкими чертами лица классического интеллигента, быстрым взглядом и постоянной, едва уловимой улыбкой. Третьим отделением командовал (архивные документы поправили мою несовершенную память!) бывший майор по фамилии Челышев Михаил Георгиевич, служивший до ШБ начальником связи бригады. Он тоже, естественно, был старше меня лет на 7–8. Обладал он гренадерскими усами, хотя сам далеко не гренадерского роста, зато скорый на ногу.

Посыльным к командиру роты, а заодно и ординарцем моим, в обязанности которого входила забота о своем командире, стал еще со времен Друти и Городца разжалованный лейтенант, которого за его молодость (по сравнению с другими штрафниками) и ярко выраженную «детскость» все называли просто Женей. Это был тот самый Женя, который спас меня из ледяного плена злосчастной речки Друти под Рогачевом в конце февраля. Расторопный, везде и всюду успевающий боец, он оказался в штрафбате из-за лихачества на трофейном мотоцикле. В одном селе, где находилось их ремонтное подразделение, он сбил и серьезно травмировал 7-летнюю девочку. Получилось так, что его срок никак не убавлялся. Ведь этот коварный срок начинал исчисляться только с дней активных боевых действий, а у Жени пошли в зачет только те три дня на Друти, потом оказалась неучтенная неделя «диетической» погоды. А потом и вовсе почти два месяца на формировании в Городце. И только теперь, в окопах Белорусского Полесья, пошли ему, как и многим другим, зачетные дни, хотя у некоторых затянувшийся период нахождения в штрафбате насчитывал более трех месяцев. Многие тогда оказались в таком «отсроченном» положении.

Нештатным «начальником штаба» (проще говоря – взводным писарем) был у меня капитан-лейтенант Северного флота Виноградов. Он хорошо владел немецким языком, но, как ни странно, именно это знание языка противника и привело его к нам в ШБ. Будучи начальником какого-то подразделения флотской мастерской по ремонту корабельных радиостанций, он во время проверки отремонтированной рации на прием на разных диапазонах и частотах наткнулся на речь Геббельса. И по простоте душевной стал ее переводить на русский в присутствии подчиненных. Кто-то рассказал об этом товарищам, а слух дошел то ли до Особого отдела, то ли до слишком усердного политработника, и в результате получил Виноградов свои два месяца штрафбата «за пособничество вражеской пропаганде». А взял я его к себе в качестве писаря потому, что он обладал почти каллиграфическим почерком. К тому же он мог сгодиться и как переводчик, хотя я сам немецкий знал сравнительно неплохо, естественно, по школьному уровню.

Конечно, законы военного времени были очень строги, и это естественно. Но в случае с Виноградовым сыграла роль, скорее, не строгость закона, а господствовавшие в то время «стукачество» и гипертрофированная подозрительность некоторых начальников. Тогда от этого больше страдало людей случайных, допустивших самые обыкновенные ошибки, просчеты, без которых не бывает ни одного серьезного дела. У нас тогда почему-то было правилом, да и осталось, наверное, и сейчас, обязательно найти (а в крайнем случае, «придумать»?) конкретного виновника, ответчика. И это, невзирая на то, что нередко бывают повинны не люди, а обстоятельства.