Кассия - Татьяна Сенина

– Неужели почтеннейшая мать никогда не читала, что писали о дружбе святые, и притом величайшие из святых? По-твоему, они все не достигли монашеского совершенства?

– В их дружбе не было греховного пристрастия… Или, по крайней мере, они боролись с ним.

– Нам ничто не мешает делать то же самое. Но отделение зерен от плевел – дело небыстрое, требует осторожности и чаще всего продолжается до самой смерти. Думаю, здесь можно вспомнить одно выражение Тривеличайшего Гермеса: «Ты отделишь землю от огня, тонкое от грубого осторожно и с большим искусством». Искусство возникает лишь с опытностью, а к опытности никто не приходит по гладкой дороге. Понятно, что тебе под предлогом борьбы с грехом хочется отмести всё и, так сказать, вздохнуть свободно. Только это невозможно, госпожа Кассия. Уверенность в своей самодостаточности весьма опасна. Лучше не совсем чистая от пристрастия дружба, чем чистая гордость.

Кассия некоторое время молча раздумывала, а Иоанн принялся за оливки, искоса наблюдая за игуменьей.

– Ты прав, – проговорила она, наконец, – но только слишком велик соблазн решить, что раз мы такие слабые и неспособны к полному отречению, то можно позволить себе одно послабление, другое… Конечно, у святых тоже были друзья, но они при этом больше всего любили одиночество, молитву, как Григорий Богослов, например… и другие… А я… В юности мне хотелось общения со сродным мне человеком… Страсть вспыхнула во многом из-за этого. Потом… поскольку это было невозможно, я стала сама воспитывать сестер, чтобы можно было общаться с ними… И с господином Львом я всё время переписываюсь… Без этого бывает тоскливо… Значит, вместо любви к Богу – любовь к общению с людьми… неважно, много их или это один человек… Понятно, почему подвижники могли жить десятилетиями в пустынях, не видя никого, даже зверей! Если б я любила Бога, разве было бы мне тоскливо с Ним, даже когда вокруг никого?.. И я мнила, что из любви к Богу готова отказаться от всего!.. А теперь… государь был недалек от истины, когда сказал, что я до сих пор… люблю его больше, чем Бога!

– Гораздо хуже было бы, если б ты по-прежнему была уверена, что ради Бога готова на всё, можешь сносить одиночество, и тебе никто не нужен. Любовь к царю искушается не в славословиях в его честь, а в сражениях за его царство, и ни один царь никогда не порицал воина, в борьбе за его державу получившего раны. Казнят только бежавших с поля боя. И даже попавших в плен воинов цари стараются выкупить.

– Мне не дает покоя мысль, что я сдалась в плен не потому, что была не в силах бороться, а потому, что не захотела бороться! Ведь если это искушение было попущено, значит, я имела силы его вынести… Значит, я не должна была позволить…

– Я бы сказал так: вы оба не должны были себе этого позволить, но этого не могло не произойти.

Она взглянула на синкелла.

– Тогда, у статуи государя… ты знал, что это случится?

– Я предполагал это с очень большой долей вероятности. Я был уверен, что государь когда-нибудь станет искать встречи.

– А перед выбором невесты… ты тоже знал?

– Что он выберет тебя? Нет. Когда я сказал тебе о возможном искушении, я не предполагал, что оно будет именно таким. Просто был уверен, что какое-то будет.

– Мне иногда кажется, что плата… слишком высока! Неужели всё это… все эти страдания, падения… только для того, чтобы познать свою греховность и смириться?

– Разумеется, нет. Скажи, госпожа Кассия, как ты думаешь: не будь того, что случилось на смотринах, появился бы твой монастырь в таком виде, в каком он есть, чтобы не спросить: появился бы он вообще?

– Пожалуй, нет, – ответила она после небольшого молчания.

– А твои занятия, сочинения, образ жизни, вкусы и прочее были бы такими, как теперь?

– Тоже нет.

– Неужели ты считаешь, что плата за право вести такую жизнь, какую хочешь, и какая единственно только и соответствует твоему внутреннему устроению, может быть слишком высокой?

– Нет, – она улыбнулась. – Ты прав. Но… Феофил! – вырвалось у нее.

– О государе точно так же не нужно жалеть, как и о тебе, госпожа Кассия. Он тоже стал таким, каков он есть, благодаря всей этой истории. Он многое понял за последний год – в том числе и то, что отсутствия телесной близости и общения не так уж мешает счастью, как это может показаться, а счастью определенного рода, напротив, весьма помогает. Вы с ним и дальше будете «вынашивать разум и добродетели» и рождать «прекрасных и бессмертных детей». Чего еще желать?

Она подняла глаза.

– Встречи на небесах.

Игумен улыбнулся.

– Согласен.

– Самое время поговорить об иконах, не правда ли? – по губам Кассии тоже промелькнула улыбка. – Но мне не хочется.

– Мне тоже.

– А ведь, пожалуй, все мои единоверцы осудили бы меня, если б сейчас нас слышали.

– Тебя это беспокоит?

– Нет. Правда, иногда я думаю… Мы с тобой встречаемся уже третий раз, господин Иоанн, и ведем беседы, исполненные любезности… Но, попади я восемнадцать лет назад в подвал твоего монастыря, ты с не меньшей, чем эта любезность, жестокостью морил бы меня голодом, не правда ли?

– Морить голодом женщин – занятие неблагородное, а кроме того, малоинтересное. Любые опыты подобного рода имеют смысл ради какой-то иной цели, нежели упражнение в жестокости или самоутверждение. Хотя, разумеется, я не отрицаю: определенная жестокость мне присуща.

– Когда-то я считала тебя… кем-то вроде антихриста, – Кассия усмехнулась. – Но знаешь, мне всё-таки странно… Государь – твой ученик и воспитанник, и твоя забота о нем понятна. Но почему ты принимаешь такое участие во мне? Неужели только потому, что тебе по нраву… то, что я не люблю покоряться?

– Я чувствую себя ответственным за последствия поставленного опыта.

– Опыта?

– После беседы с тобой я мог бы сказать августейшей, что ты не желаешь избрания, и она бы удалила тебя со смотрин. Но мне захотелось совершить опыт – посмотреть, улучишь ли ты свой «лучший жребий». Я не знал, что в растворе уже была примесь и опыту будет не хватать чистоты, ведь мне не было известно о вашей первой встрече в Книжном портике. Я узнал о ней только несколько месяцев назад от государя.

Глаза Кассии распахивались всё шире.

– И если бы ты сказал августе… – проговорила она и умолкла.

– Вы с государем никогда бы не встретились, и ничего бы не было. Всё, что я теперь хотел бы узнать от тебя, госпожа Кассия, это то, будешь ты меня благодарить или проклинать.

Она долго молчала и, наконец, подняв на него глаза, вздохнула и улыбнулась.

– Благодарю, отче!

…Когда Анна пришла вечером забирать игуменью, синкелл уже покинул гостеприимный особняк у храма Сорока мучеников. Взглянув на Кассию, ее сестра даже всплеснула руками и воскликнула: