Алхимия советской индустриализации. Время Торгсина - Елена Осокина

Рапорты о продаже валютных товаров за рубли местным властям, вплоть до полного разбазаривания торгсиновских магазинов, поступали со всех концов страны. В Хабаровске с августа по октябрь 1932 года Торгсин «невалютно» выдал местному руководству товаров на сумму две тысячи рублей. Уральская и Свердловская конторы Торгсина продавали товары за советские рубли руководителям местного обкома, горсовета, исполкома и ГПУ. В Закавказье Торгсин, подчиняясь приказу СНК республики и ГПУ, «разбазаривал золотой фонд». На Дальнем Востоке, судя по «ведомости отпуска товаров на соввалюту», внушительное число организаций и комиссий «кормились» в Торгсине за рубли. Торгсин в Воронеже передал товаров на 240 тыс. рублей в закрытый распределитель ответственных работников. В Архангельске секретарь крайкома Шайкевич, не прерывая домашнего застолья, «присылал записочки в Торгсин», требуя срочно доставить продукты, «пиво и другие напитки». Официант приносил заказанное на дом. Оказавшись под следствием, Шайкевич пытался покрыть растрату, закупив алкоголь в Москве по коммерческим ценам, но, возвращаясь в Архангельск, в поезде с собутыльниками выпил почти половину купленного. Шайкевича уволили со строгим выговором, сослали на низовую работу.

Граждане, не облеченные властью, также находили способы попасть в Торгсин, не сдавая семейных ценностей. Археология стала средством выживания и обогащения. «Черные копатели», промышлявшие на Северном Кавказе, Украине и в Крыму, приносили в Торгсин золото, серебро и прочие находки из раскопанных курганов. Инструкции Торгсина, в частности, упоминают литые, кованые и чеканные женские украшения. На удивление, правление не требовало изымать из частного владения археологические ценности, хотя по закону они принадлежали государству, а лишь требовало, ввиду их особой значимости, при приемке относиться к ним с особым вниманием и сохранять в целости.

В нарушение запрета на сдачу церковных предметов крестьяне во время голода несли в Торгсин серебряные ризы с икон. Об этом, в частности, рассказывала заметка «народного корреспондента», посвященная работе Торгсина в Дубровке (Западная контора, Смоленская область). Торгсин не имел права принимать церковные ценности, которые по закону и так уже принадлежали государству и подлежали конфискации. Однако случалось, директора торгсинов не только нарушали этот запрет, но и брали под защиту нарушителей. Документы рассказывают историю «неизвестного гражданина», который в октябре 1933 года принес в Торгсин ризу с иконы весом почти 3,5 кг. Торгсин принял у него серебро, заплатив гражданину 48 рублей 47 копеек. Местное отделение ОГПУ потребовало задержать сдатчика за расхищение государственной собственности, но Торгсин отказался это сделать, чтобы не отпугивать покупателей. Сотрудники ОГПУ все-таки явились в магазин и задержали бывшего владельца ризы, изрядно напугав публику. История показательна еще и тем, что свидетельствует о наличии в Торгсине осведомителей-сексотов. Кто-то ведь сообщил в местное ОГПУ о сдаче ризы.

Торгсин не имел права принимать и советские серебряные монеты, ведь, помимо того что это были действующие советские деньги, их к тому же чеканили из импортного серебра, за которое советское правительство заплатило валютой. Люди, однако, нашли способ обойти запрет.

Советское серебро, увесистые рубли и полтинники, а также мелкие разменные монеты, осели в кубышках еще до того, как Торгсин начал работу. Председатель правления Госбанка Г. Л. Пятаков (1890–1937) в письме Сталину рассказал, как это случилось. По словам Пятакова, серебряный кризис развивался в стране с 1926–1927 годов и достиг апогея в 1929–1930 годах. Это было время, когда правительство начало форсировать промышленное развитие, что обострило дефицит госбюджета. Покрыть его пытались с помощью частых и значительных денежных эмиссий. Печатный станок работал не переставая. «Эмиссионную пятилетку» страна выполнила менее чем за два года. Пятаков писал Сталину, что с конца 1928 по июль 1930 года в обращение было выпущено 1556 млн рублей бумажных денег, в то время как за всю пятилетку (1928–1932) планировали выпустить только 1250 млн рублей. Масса денег в обращении стремительно росла, а торговля из‐за репрессий против частников сворачивалась. В результате – рост цен и инфляция.

Бумажные деньги быстро обесценивались, поэтому люди стали придерживать советские серебряные монеты. В мае 1929 года Наркомфин докладывал в Политбюро, что советские серебряные рубли и полтинники почти исчезли из обращения. Серебро прибирали к рукам все и где только возможно. Крестьяне и нэпманы копили советское серебро, продавали на него дешевле, чем на бумажные деньги. Работники в магазинах изымали серебро из касс, взамен докладывая из своих средств бумажные рубли. Кондукторы в трамваях в выручке не сдавали государству ни одной серебряной монеты. Огромные очереди собирались у касс размена денег в отделениях Госбанка, люди надеялись обменять бумажные рубли на серебро. В октябре 1929 года из Наркомфина сообщали, что для чеканки запланированного на 1929/30 хозяйственный год количества монет необходимо 580 т серебра, тогда как наличные ресурсы составляли лишь 330 т. Наркомфин просил закупить серебро за границей. Но стоило ли тратить драгоценную валюту на импорт серебра в условиях кризиса серебряных денег? Сколько бы ни начеканили, все осело бы у населения, пополнив народную серебряную кубышку.

Самые высокие инстанции – комиссии Политбюро и Совнаркома СССР – занимались серебряной проблемой. Начались репрессии. По данным историка О. Б. Мозохина, в июле 1930 года по рекомендации комиссии Политбюро Совнарком РСФСР поручил ОГПУ, Наркомфину и Наркомюсту начать массовые изъятия советских серебряных монет у населения. К концу сентября 1930 года для ликвидации серебряного кризиса ОГПУ провело около 490 тыс. обысков и 9,4 тыс. арестов, выслало в лагеря более 400 «спекулянтов и укрывателей серебра». В кампании участвовали даже школы – дети разоблачали спекулянтов-родителей.

Наказание за укрывательство серебра было суровым: от 3 до 10 лет лагерей, а по показательным случаям – расстрел. 19 сентября 1930 года, опросом, Политбюро приняло решение: