Фельдмаршалы Победы. Кутузов и Барклай де Толли - Владимир Мелентьев

Наконец, за рекой находился обширный город, отступление через который (в случае неудачи) представляло также немало трудностей, ибо собрать армию, в спешном порядке преодолевшую большой город, было бы трудно. Попросту говоря, армия в случае неудачного сражения могла бы быть потерянной.

С тягостным чувством от увиденного направился Михаил Богданович к Кутузову. Повстречав на пути Беннигсена, резко спросил его: «Решено ли здесь похоронить армию?»

Кутузова Барклай нашел на Поклонной горе в окружении штаба и многих генералов, уже знакомых с обстановкой. Однако никто из них не решился подать голос об оставлении Москвы без боя. И надо было обладать огромным мужеством, чтобы решиться на это. Таким человеком оказался Михаил Богданович Барклай де Толли.

Кутузов, придя в ужас от столь чудовищного предложения, приказал своему генерал-квартирмейстеру К. Толю еще раз тщательно осмотреть позиции. Не довольствуясь этим, он посылает в новую рекогносцировку Ермолова, Кроссера и зятя Н. Д. Кудашева, который пользовался особым его доверием.

Увы! Очередные доклады мало изменили что-либо к лучшему. Судьбу Москвы решено было обсудить на военном совете. 13 сентября 1812 года в деревне Фили в избе крестьянина Фролова собрались Л. Л. Беннигсен, М. Б. Барклай де Толли, Д. С. Дохтуров, Ф. П. Уваров, М. И. Платов, А. И. Остерман-Толстой, П. П. Коновницын, Н. Н. Раевский, А. П. Ермолов и К. Толь.^[69]

Используя возможность для первого выступления, слово взял автор выбранной для сражения позиции генерал от кавалерии Беннигсен. Перемежая свою речь восхвалением позиций, с пафосными высказываниями о борьбе за отечество и древнюю столицу, Беннигсен предложил для обсуждения вопрос: «Выгодно ли сразиться под стенами Москвы или оставить ее неприятелю без боя?»

Напыщенный монолог начальника штаба «о непреоборимости выбранной им позиции» прерван был Кутузовым. Главнокомандующий предложил другую формулировку для обсуждения, а именно: «Ожидать ли нападения в невыгодной позиции или уступить неприятелю Москву?»

В нарушение традиций военных советов^[70] первым в обсуждении доклада слово взял отнюдь не младший по чину и возрасту. Им был генерал от инфантерии, командующий 1-й Западной армией Барклай де Толли.

Побледневший, осунувшийся, преодолевая волны озноба очередного приступа лихорадки, он твердо заявил: «…Главная цель заключается не в защите Москвы, а в защите отечества, для чего прежде всего необходимо сохранить армию. Позиция невыгодна, и армия подвергнется несомненной опасности быть разбитой. В случае поражения все, что не достанется неприятелю на поле сражения, будет уничтожено при отступлении через Москву. Оставлять столицу тяжело, но если мужество не будет потеряно и операции будут вестись деятельно, овладение Москвой, может быть, приведет неприятеля к гибели…» И далее: «Сохранив Москву — Россия не сохраняется. Но оберегши армию, еще не уничтожаются надежды отечества, и война… может продолжаться с удобствами: успеют присоединиться в разных местах за Москвой приготовляемые войска».

Словом, Москву Барклай предложил оставить без боя, отступление же провести по нижегородской дороге, дабы сохранить сообщение как с Петербургом, так и с южными губерниями России. Железная логика Барклая, безусловно, возымела большое воздействие на умы присутствующих, облегчив тем самым принятие решения Кутузову.

Мнения «за» и «против» оставления Москвы разделились (большинство было против оставления Москвы без боя). При этом у некоторых были и свои «оригинальные» предложения. Тот же Беннигсен ничтоже сумняшеся предложил наступательный вариант. «Об этом следовало бы подумать ранее и сообразно с тем разместить войска», — резко прервал его Барклай.

Последним, как и положено на военных советах, говорил Кутузов. Поддержав доводы Барклая, он произнес вошедшую в историю Отечественной войны фразу: «С потерей Москвы не потеряна Россия… Приказываю отступать».

Итак, выбор был сделан. Москва без боя отдавалась на поругание и бесчестие. Кутузов в той архисложной обстановке вынужден был решиться на такое прежде всего потому, что армия ему доверяла. В отличие от Барклая, он имел на это моральное право.

Действительно, нетрудно предположить, что могло бы случиться с Кутузовым, если бы он, будучи во главе английской армии, решился сдать противнику Лондон без боя. Очевидно, что он стал бы жертвой народной ярости!

То же самое могло бы случиться и с Барклаем, окажись он теперь на месте Кутузова.

Как бы там ни было, а с получением Петербургом протокола заседания военного совета в Филях на голову Барклая посыпались новые проклятья.

И тем не менее 14 сентября 1812 года русская армия оставляла древнюю столицу. Кутузов в сопровождении ординарца А. Б. Голицына, великолепно знавшего город, скромно, без свиты, «так, чтоб сколь можно ни с кем не встречаться», покинул Первопрестольную, не вмешиваясь в руководство отходящими войсками. Распоряжаться отходом армии поручено было Барклаю де Толли.

К порученной задаче Михаил Богданович, как всегда, отнесся обстоятельно. Сразу же он отправляет письмо генерал-губернатору Москвы Ростопчину, в котором говорилось: «Армия выступает сего числа ночью двумя колоннами, из коих одна пойдет через Калужскую заставу и выйдет на Рязанскую дорогу… а другая колонна пойдет через Смоленскую заставу… отколь должна повернуть на Рязанскую дорогу…

Прошу Вас приказать принять все нужные меры для сохранения спокойствия и тишины как со стороны оставшихся жителей, так и для предупреждения злоупотребления войск… Для армии же необходимо иметь сколь можно большее число проводников, которым все большие и проселочные дороги были бы известны».

Особенно трудным для организации отхода оказался первый этап — преодоление Москвы-реки, где один из мостов под тяжестью пушек и обоза рухнул. Создалась толчея, беспорядок, которым мог легко воспользоваться противник. Вмешательство Барклая исключило неприятные последствия сего происшествия.

Как и прежде, Михаил Богданович снова более суток не слезал с коня. Организовывал четкое прохождение войск по заданным маршрутам (все офицеры штаба армии и адъютанты его были распределены по разным пунктам для наблюдения за движением войск), поддерживая строгий порядок и дисциплину, пресекая малейшие попытки к бесчинствам, грабежам и мародерству.

Взору его предстали не только бесчисленные колонны войск, но и потоки беженцев: женщин, детей, стариков и «прочей ученой твари».

Тысячи карет, колясок, фур и телег, жалко тесня друг друга к дорожной обочине, «уходили от недруга», терпеливо пропуская артиллерийские парки, обозы и подводы с ранеными. Смотреть в глаза этому люду было горько и стыдно.