Андрей Рублев - Юрий Галинский

Был вечер поздней осени. Моросил мелкий холодный дождь, постанывая, качались на ветру огромные сосны, с вековых дубов облетали последние пожухлые листья. По раскисшей тропе, ведущей в Троице-Сергиевый монастырь, с трудом вытаскивая ноги из липкой грязи, шли два путника – старик и отрок. Особенно тяжело шагалось первому; опираясь на тяжелую сучковатую палку, он сильно хромал, мужичьи порты и рваный кафтан его были замызганы серо-желтой жижей. Молодой, одетый в зипун, двигался легче, но чувствовалось, что и он ступает из последних сил. Но вот между деревьями засеребрился покрытый осиновым лемехом купол небольшой, тронутой временем церкви, показалась высокая стена потемневшего частокола. У закрытых дубовых ворот странники остановились, старик постучал в калитку. Открыли не сразу. Наконец кто-то подошел к воротам, выглянул в смотровое оконце и стал возиться с засовом.

– Входите, божьи люди, – хриплым, простуженным голосом пригласил путников монах в бурой, линялой рясе. – Издалече? – вопросил он, пристально разглядывая их.

– Из Москвы.

– О… – протянул инок. – И пошто пожаловали?

– Пристанища ищем, отче, – ответил старик. – Я великокняжий дружинник, Кремник боронил от татар, да вот ранен. А отрока звать Андрейка Рублев, – показал он на молодого. Все его родичи в Москве погибли, лишь он уцелел, бедолага. – И доверительно добавил: – Больно охоч к малеванию, может, найдет в обители свое место.

– А тебя как звать, старче?

– Антоном Лукиничем.

– Что ж, странники. Ночь на дворе, не стану никого тревожить. Отведу вас в гостиную келью.

Mонах проводил пришельцев в ближнее из монастырских жилищ, зажег лучину и вскоре принес им остывшую толокняную кашу и два ломтя ржаного хлеба.

– Отдыхайте, небось притомились-то.

Как ни устали Лукинич и Андрейка, но голод давал себя знать – с утра ничего не ели. Сотворив молитву на медную литую иконку, висевшую в углу, поели и, не раздеваясь, повалились на соломенные тюфяки. Утром, когда они вышли из кельи, слегка приморозило и распогодилось. Оба с любопытством разглядывали монастырь. В ограде росли могучие дубы и стройные сосны, роняя на крыши построек иглы и потемневшие листья. Вокруг церквушки торчали пни и лежали стволы свежесрубленных деревьев. По двору сновали монахи в заплатанных сермяжных рясах, они приветливо кивали странникам, но не приближались к ним – новые люди в обители появлялись нередко. К Лукиничу и Андрейке подошел вчерашний монах, оказавшийся гостинным старцем обители, повел их в трапезную, где они скудно позавтракали.

– После обедни преподобный покличет вас, странники, – расставаясь с ними, сказал монах.

Двор обители выглядел убогим, неприбранным, совсем не похожим на дворы московских монастырей. Вскоре Лукинич и Андрейка услыхали удары била, которым звали монахов к обедне, и направились в церквушку. В ней перед иконостасом – несколькими иконами с потемневшими ликами – горели лучины. Все говорило о бедности и нищете.

После обедни гостинный подвел Лукинича и Андрейку к одной из келий, что ничем не отличалась от остальных монастырских жилищ, со всех сторон окружавших четырехугольную площадь обители. Тихо постучал и, получив дозволение, ввел странников в келью и удалился. Жилище игумена было таким же, как их ночное пристанище. Покрытая холстом лавка, грубо сколоченный самодельный стол, образ – рисованная икона Николая Чудотворца – в углу. Но в отличие от их кельи стол был заставлен аккуратно сложенными книгами в телячьих переплетах, а на прибитом к стене поставце стояли искусно вырезанные и раскрашенные деревянные фигурки людей и животных. Отцу Сергию было под семьдесят, но он оставался по-прежнему крепок телом и потому казался моложе. Выцветшими голубыми глазами под высоким, в складках лбом, обрамленным седыми волосами, он приветливо разглядывал вошедших, потом благословил их, а они приложились к его большой, с набухшими жилами руке.