Охотник за судьями - Кристофер Тейлор Бакли

Такое доверие короля к Монтегю удивляло тем сильней, что Монтегю был страстным антироялистом. Он преданно служил Кромвелю и протекторату. Но после смерти Кромвеля и упадка парламента Монтегю был в числе первых, кто снесся через Узкие Моря с королем-изгнанником. Стойкие монархисты роптали на эту, по их мнению, неприличную гибкость хребта. Но со временем они признали, что Монтегю действовал из любви к родине, а не из желания сделать карьеру. Его трудно было не любить и еще трудней было ненавидеть. Он был порядочным, обаятельным человеком — «отличным парнем».

Но его любовная связь с совершенно неподобающей миссис Бек стала подлинной катастрофой! Его репутация при дворе и среди лордов утонула, как камень, — камень, который, однако, в своем погружении все еще не достиг дна. Люди, выражая презрение, уже не считали нужным понижать голос. Миссис Бек открыто именовали «этой куртизанкой». Мучительней всего для Пипса были боль и стыд, навлеченные интрижкой Монтегю на женщину, которой Пипс был предан до преклонения: Джемайму Монтегю, мать десятерых (!) детей лорда.

Пипс стоял у дверей довольно скромного дома в Челси и набирался храбрости. Он сделал глубокий вдох, подбадривая себя мыслью, что явился в это убогое жилище не милости клянчить у лорда. Нет. Он пришел с благородной миссией. Он пришел просить адмирала, чтобы тот уговорил короля не начинать войну с Голландией.

Пипс попал в переплет. Он не мог открыть, что прочел секретные послания Даунинга Николсу. Он не мог также отправиться к своему начальнику в Морском ведомстве, герцогу Йоркскому, лорду-адмиралу, брату короля. Ведь тот был главой сторонников войны.

Но как делопроизводитель флота Пипс лучше всех знал, что флот совершенно не готов к войне, которую непременно спровоцирует миссия Николса.

И еще одна важнейшая причина заставляла Пипса не желать войны между Англией и Голландией: братец Балти.

Если разразится война, Новая Англия станет одним из театров военных действий. А где-то там, в Новой Англии, сейчас бродит его беспутный шурин. Сколько проживет этот невинный дурачок среди лязга стали и грохота пушек? По расчетам Пипса — минут десять. И что тогда? Пипса передернуло от одной мысли. Ему представился гнев жены — неутолимый, неукротимый, неумолимый и вечный. (Недаром Элизабет наполовину француженка.) Она прочно возложит вину за смерть Балти на мужа. Обвинения и упреки будут его уделом в супружеской жизни до последней буквы вписанного срока. Пипс как наяву слышал причитания жены и треск посуды, разбиваемой о стены дома. «Monstre!^[33] Зверь! Ты убил моего милого Балти! Я устрою тебе на этом свете такое, что ад покажется раем!»

Смерть Балти, как траурный колокольный звон, возвестит конец семейной жизни, которая была Пипсу мила, несмотря на его частые измены. Он мог веселиться со шлюхами и блудницами, забавляя грешную часть тела, но сердце его хранило верность пятнадцатилетней бесприданнице, на которой он женился десять лет назад. Их брак порой так штормило, что бури Атлантики в сравнении казались нежными зефирами, но преданность Пипса жене не ослабевала.

В этот грозный час Пипсу не к кому было прибегнуть, кроме прелюбодея-родича, адмирала Узких Морей.