Черчилль и Оруэлл - Томас Рикс

Солнечным воскресеньем на исходе лета, 17 сентября, Черчилль был в Шотландии, он инспектировал британский флот в морском заливе Лох-Ю, в том числе противолодочные сети на входе в залив. Оттуда он направился на автомобиле через гористую местность к железнодорожной станции в Инвернессе. Был теплый сухой день, и он прервал путь, чтобы перекусить у горного ручья. Посреди этой идиллии его захватили мрачные воспоминания о Первой мировой войне, вызвав дрожь, несмотря на ослепительное солнце. «Каким-то образом свет исчез из пейзажа», когда он обдумывал, в каком положении оказались он сам и весь мир: «Польша в агонии; Франция лишь бледная тень прежнего боевого духа; русский колосс больше не союзник, он даже не нейтрален и может стать врагом. Италия не друг. Япония не союзник. Будет ли Америка когда-нибудь снова с нами? Британская империя оставалась нетронутой и блистала единством, но была плохо оснащена, не готова. Мы сохраняли господство на море. Противник имел удручающее численное превосходство над нами в новом смертоносном вооружении в воздухе»^[379]. Тогда, погруженный в размышления, он настроился на войну.

Через две недели Черчилль произнесет свою первую важную речь после возвращения в кабинет министров^[380], а затем с успехом выступит по национальному радио. В течение следующих шести лет его заставит притормозить только пневмония, вынудившая соблюдать постельный режим. Он развернул такую бурную деятельность в первые дни войны, что в середине сентября, после того как он написал меморандум с критикой состояния ВВС, Чемберлен решил «чрезвычайно доверительно побеседовать»^[381] с ним, посоветовав Черчиллю поумерить пыл. Черчилля это не смутило, и к середине октября он прислал Чемберлену 13 аналитических документов^[382]. «Неутомимое рвение Уинстона впечатляет»^[383], – несколько месяцев спустя напишет в своем дневнике помощник премьер-министра Джон Колвилл, по-прежнему скептически относящийся к Черчиллю. Привычка Черчилля тщательно изучать документы и уточнять детали сообщила необходимый заряд энергии обширной военной бюрократической структуре, которую он возглавил. Его яростная решимость вызвала у Колвилла ощущение, что, если Англия падет, Черчилль уйдет в подполье и продолжит борьбу в качестве лидера партизан.

Многие заметили, как воспрянул Черчилль с войной. Малкольм Макдональд, сын прежнего премьер-министра и второстепенный политик, нашел, что Черчилль «не был в такой хорошей форме 20 лет»^[384]. И это несмотря на продолжающийся ежедневный прием спиртного в больших объемах. Гарольд Николсон вспоминает, как его друг вернулся с ланча с Черчиллем, «потрясенный… огромным количеством портвейна и бренди, им выпитого»^[385]. В обычный день, по воспоминаниям его помощника сэра Иэна Джейкоба, Черчилль пил шампанское и бренди за ланчем, два-три стакана виски с содовой после дневного сна, шампанское и бренди за ужином, а затем снова виски с содовой^[386]. Джейкоб отмечал, что иногда он также дополнял завтрак белым вином.

* * *

Дела на фронте обстояли неважно как при правлении Чемберлена осенью 1939 г., так и зимой и в начале весны 1940 г. К маю стало ясно, что Чемберлен должен освободить кресло премьер-министра. Многие считали его преемником министра иностранных дел лорда Галифакса. Галифаксу, одному из создателей политики умиротворения, отдавали предпочтение Консервативная партия и король Георг VI. Если бы Галифакс захотел стать премьер-министром вместо Черчилля, то, скорее всего, вступил бы в мирные переговоры с Германией.

Однако Галифакс засомневался. Он заседал в палате лордов и рассудил, что это помешает ему стать лидером для депутатов нижней палаты. Вследствие его колебаний остался единственный кандидат – Черчилль.