Последняя из дома Романовых - Эдвард Радзинский

– А ежели нет... – Он помолчал. Потом прибавил: – Погублю... Наступило молчание.

– Ну что ж, спасибо за правду, – глухо сказала она. – Как губить будешь?

– А дальше... Увидел тебя, проклятую, и понял: не погубить мне тебя, потому что ты погубила меня. Держишься как государыня... Обликом ты государыня. Величавость в тебе. И храбрость: не побоялась в Пизу приехать.

– Это безопасно, граф, – засмеялась она. – Да вы и сами знаете: Пизой владеет брат императрицы австрийской, родственник жениха мо его. Не посмеете вы тут ничего... И слуг моих во дворце шестьдесят чело век.

– Да, не ошибся... Отважна... И хитра... Рискну с тобой! – И добавил: – Но учти: сначала женюсь на тебе. И не как мой братец Гришка на императрице надумал жениться, когда она повелительницей стала да в три шеи прогнала его. А сейчас женюсь, когда ты – ничто без меня. Ну... пойдешь за меня?

– Не много ли для первого дня, граф? – холодно усмехнулась принцесса. – К тому же у меня есть жених...

И вновь страшные горящие глаза приблизились к ней. И этот ужасный шрам...

– Пойдешь за меня?

– Пойду... ведь сам знаешь, – бессильно ответила она.

Ночь в огромной спальне подходила к концу. В тусклом свете выступали из темноты статуи и картины. Утренний ветер входил в комнаты.

– Уезжайте, я не хочу, чтобы они вас увидели. Принцесса Всероссийская, как жена Цезаря, – вне подозрений.

– Чтобы он меня не увидел? – усмехнулся Орлов. – Боишься?

– Я стараюсь не причинять боли людям, которые меня любят.

– Если не хочешь, чтоб я его, как государя императора!..

– Зачем? Никого больше нет... Есть ты. Он молчал.

– О чем ты сейчас думаешь? – Она гладила его по волосам, она цело вала его.

Он все молчал, потом сказал:

– Кто ты? Кто ты? Кто ты? Ты одинаково быстро говоришь по-немецки, по-итальянски...

– Добавь: по-французски, которого ты, к стыду моему, не знаешь. У меня хорошее образование, граф, и были очень дорогие учителя.

– Кто ты? Кто ты? Если любишь меня больше, чем тайну свою... Она откинула голову. Волосы упали ей на плечи.

– Я Елизавета. Дочь Елизаветы. И запомните это, Ваше сиятельство, если видеть меня еще желаете...

– Я хочу в это поверить, – медленно начал он. – Я слыхал, что немец– учитель вывез ее из России вместе с племянниками отца ее Разумовского. Ты не знаешь, случаем, имени этого учителя?

Она только засмеялась.

– Ну, его имя, Ваше высочество? – шептал граф.

– Придет время – скажу.

– Я даже человека своего узнать все подробности в Пруссию к этому учителю недавно посылал. Да помер, оказалось, учитель.

И вдруг, усмехнувшись, она спросила;

– А какого человека вы к нему посылали?

– Верного. И ловкого. Того самого, которого я к тебе посылал. Рибас, испанец... Неужто забыла?

Она засмеялась, радостно, облегченна

– Вот теперь я тебе верю! Теперь ты мне все сказал! Я ведь сразу почувствовала...

Засмеялся и граф:

– А если он нарочно сделал так, чтобы ты почувствовала? Чтоб я сегодня мог про него рассказать? И до конца в доверие к тебе войти?

– Тогда он был бы дьявол. И ты вместе с ним.

– Все мы бесы, Елизавета. Не верь словам. Ты только рукам да губам ночью верь. Ночью все правда...

Он целовал ее и шептал... И она что-то шептала уже в безумии, как вдруг он расхохотался и вытащил из-под ее подушки пистолет. Она тоже засмеялась. Он отшвырнул пистолет далеко, в угол зала.

– Хочъ теперь безоружная...

И, все еще смеясь, повернулся к ней и наткнулся грудью на сталь. Улыбаясь, она смотрела на него, приставив к его груди другой пистолет.

– Стреляй, – шепнул он. – Хочу вот так... с тобой помереть

– Боже мой, – сказала она. – Я люблю тебя!

Пиза. В театре давали оперу Моцарта «Волшебная флейта».

Граф Орлов в камзоле, сверкающем бриллиантами, и принцесса в нежно-голубом платье и в фантастическом ожерелье из сапфира появляются в ложе.

Весь театр глядел на них. За спиной графа – русские морские офицеры в парадных мундирах.

Погас свет. Началась опера. Но зал не смотрел на сцену...

Принцесса и Орлов в открытой коляске. За коляской следовала другая – с музыкантами, нанятыми графом. И всюду толпа зевак провожает их глазами. Голубое небо, праздничная толпа, солнце и музыка... И прекрасный город...

– Я только думала прежде, что была счастлива, – шепчет принцесса. – Я не знаю, чем все кончится, но всю жизнь буду благодарить тебя. Я познала тебя. Я познала счастье...

Он наклонился к ней и тоже прошептал, как шутливое заклинание:

– Кто ты?

– Я та, которая без памяти любит вас, – в тон шепнула она.

– Дочь ты? Самозванка ли ты? Теперь уже поздно! Весь флот уже о нас знает. Теперь мне идти с тобой до конца. Я муж твой перед Богом, и горько мне не знать, кто жена моя...

Она посмотрела на него:

– И как же вы можете брать меня в жены, если не верите мне?

– Верю... хотя только безумный может верить. После потешных твоих побасенок про Пугачева, твоего брата, о которых Рибас мне докладывал...

– Я говорила то, что надо было говорить, что хотели услышать от меня тогда банкиры. Цель была: чтобы они дали мне деньги на святое дело. И ради этого я выдумывала. Неужели, думаешь, я не знаю, что Пугачев попросту безродный разбойник?

– Я верю тебе, верю, но... – засмеялся он, – но одно имя... хотя бы одно имя из твоего детства... И больше ни о чем не спрошу.

Она усмехнулась, подумала. Потом сказала:

– Иоганна Шмидт, любимая наперсница матери...

– Действительно! – в изумлении прошептал граф.

– Могу еще имя... я помню его с детства. Красавица Лопухина. Мать ненавидела ее за красоту и обвинила в заговоре. Ей вырезали язык на плахе и били плетьми. Палач показывал гогочущей толпе ее обнаженное тело. И, протягивая вырезанный язык, кричал: «Кому языки? Языки нынче у нас дешевые!» Когда я вспоминаю это унижение красавицы...

Она остановилась и, усмехнувшись, добавила:

– Кстати, с ней на плахе стояла другая женщина: уж не помню ее имени... тоже знатная и осужденная на те же муки... Но та успела сунуть палачу свой нательный крест, осыпанный бриллиантами. И палач сек ее лишь для вида и даже язык ей оставил. Эта история меня потрясла, и я ее запомнила. Ах, граф, какая у нас удивительная страна – страна, где взятки берут даже на плахе!