После Аушвица - Ева Шлосс

Нас перевели в другие рабочие подразделения, где сначала мы таскали тяжелые камни с одной стороны лагеря на другую и разбивали их на мелкие кусочки, а затем работали в бараках, где мне приходилось плести из кусков жесткой резины веревки, которые потом использовали для бросков ручных гранат.

Работа в бараке оказалась самым тяжелым и мрачным временем в моей жизни по одной простой причине: я была там одна. Осенью маму «отобрали».

Я видела, что она все худела и худела и что тяжелый труд дал о себе знать, но я не понимала, насколько опасным становится ее положение.

Однажды нас вызвали в душ, что всегда было ужасным испытанием: мы боялись, что нас отравят газом. На этот раз все помылись как обычно – но потом с другой стороны помещения открылись двери, и снаружи нас ждал Менгеле. Мокрые и голые, мы проходили перед ним, пока он хладнокровно решал наши судьбы. Прищурив глаза, он досконально осматривал нас и решал, кому жить, а кого «отобрать».

Меня начало знобить от облегчения, когда я попала в группу выживших. Но на этот раз мамы не оказалось позади. Я обернулась и с трудом поверила своим глазам: маму загоняли в сторону «отобранных» женщин.

В ужасе я закричала, и мама сразу же попыталась подойти и успокоить меня – но Капо ударила ее кожаным ремнем.

– Попробуй рассказать Минни, – прошептала она, когда ее выталкивали из двери, и когда маму увели, все еще обнаженную, мне казалось, что я видела ее в последний раз.

Последующие месяцы были беспросветными и лишенными надежды. Мне удалось рассказать Минни о случившемся, при этом я очень рисковала, уклоняясь от охраны и прожекторов, чтобы добраться до больничного блока посреди ночи. Она обещала сделать все возможное, но не могла ничего гарантировать.

Без мамы, думая, что папа, вероятно, тоже убит, без понятия, жив ли Хайнц, я сразу же почувствовала упадок сил. Впервые я находилась в бараке одна и плакала во сне. На рассвете я тащилась по бесплодной земле на работу и с чувством отчаяния наблюдала наступавшую зиму. Что же в жизни действительно важно? Какая разница, хороший человек или плохой? Какое утешение можно найти в «Боге»?

В рабочих бараках я разговаривала очень мало, погруженная в депрессию и в бесконечное плетение веревок по четырнадцать часов в сутки; я разрывала твердый материал зубами и больными пальцами и молилась, чтобы мои изделия не были отсортированы как некачественные. Я знала, что плохо работавших людей быстро отбирали и отравляли газом. Вскоре у меня обморозились ноги и в коже появились дырки, наполненные желтым гноем, из-за чего я начала прихрамывать. Пропадало желание жить. Однажды меня позвала Капо и сказала выйти на улицу. Я проигнорировала ее, так как любое отклонение от обычного хода вещей предвещало обычно плохие новости.

– Выйди, – крикнула она, – тебя ждут!

Я поволочила ноги к выходу, надеясь, что там не эсэсовец, чье внимание я привлекла. Но когда я подняла голову, то с изумлением обнаружила своего отца.

– Папа! – зарыдала я и бросилась в его объятия. Он выглядел более исхудавшим и постаревшим, чем в прошлый раз, но его руки крепко сжали меня.

– Не сдавайся, – убеждал он. – Мы сможем продержаться, война скоро кончится. Просто держись.

Потом он спросил:

– А где мама?

Если бы только я могла сдержаться, но в тот момент меня разрывало от потребности разделить свою боль с кем-нибудь.

– Ее отобрали, – сказала я ему. – О папа, ее отравили газом!

Я почувствовала, как окостенели его руки, и он отступил, глядя на меня с ужасом и болью. Он пытался не заплакать, но его глаза выдавали чувства.

Он пообещал мне, что попытается прийти снова и постарается добраться до кухни, чтобы достать еды для меня. Вся в слезах, я кивнула, чувствуя огромное облегчение и благодарность за то, что папа и Хайнц все еще живы и что я не одинока.

Отец вытер глаза и поцеловал меня на прощание. Мы не вымолвили ни слова.

Несмотря на его страдания от известия о маминой судьбе, папа сдержал свое слово – я убедилась в этом тем же вечером в кухонном бараке. Я не знаю, как ему удалось добиться подобных привилегий; он не был под защитой СС, но у него была хорошая работа в отделе пиломатериалов, не говоря уже о невероятном личном обаянии.

– О, ну что за мужчина твой отец! – кудахтала польская девушка в кухонном бараке тем вечером, смеясь и закатывая глаза. Потом она вручила мне миску теплых овощей – почти невообразимая роскошь.

Папа всегда имел подход к дамам, даже голодным и в тюремной полосатой одежде.

Отцу удалось прийти еще раз. Он сказал мне, чтобы я не сдавалась и что союзники уже идут по Европе. Он был уверен, что война скоро завершится.

Я все еще вижу его лицо таким, каким оно было в тот день – серьезным и тоскующим, полным любви ко мне – и горько сожалею, что он не смог прийти ко мне еще раз, ведь тогда я смогла бы передать ему ту новость, которую вскоре получила сама: мама была жива. Она оставалась в больничном блоке: Минни спасла ей жизнь.