История борделей с древнейших времен - Зигмунд Кинси

Позже Ликорида связалась с римским офицером, и он увез ее в северные провинции империи. Любовь Галла к покинувшей его Ликориде Вергилий сделал сюжетом десятой эклоги своих Буколик:

К этой последней моей снизойди, Аретуза, работе.

Галлу немного стихов сказать я намерен, но только б

И Ликориде их знать. Кто Галлу в песнях откажет?

Пусть же, когда ты скользить под течением будешь сиканским,

Горькой Дорида струи с твоей не смешает струею.

Так начинай! Воспоем тревоги любовные Галла,

Козы ж курносые пусть тем временем щиплют кустарник.

Не для глухих мы поем, – на все отвечают дубравы.

В рощах каких, в каких вы ущельях, девы наяды,

Были, когда погибал от страсти своей злополучной

Галл? Ни Пинд не задерживал вас, ни вершины Парнаса,

Ни Аганиппа, что с гор в долины Аонии льется,

Даже и лавры о нем, тамариски печалились даже,

Сам, поросший сосной, над ним, под скалою лежащим,

Плакал и Мёнал тогда, и студеные кручи Ликея.

Овцы вокруг собрались, – как нас не чуждаются овцы,

Так не чуждайся и ты, певец божественный, стада, —

Пас ведь отары у рек и сам прекрасный Адонис.

Вот пришел и овчар, с опозданьем пришли свинопасы,

Вот подошел и Меналк, в желудевом настое намокший.

Все вопрошают: «Отколь такая любовь?» Появился

Сам Аполлон: «Что безумствуешь, Галл, – говорит, – твоя радость,

В лагерь ужасный, в снега с другим Ликорида сбежала».

Вот пришел и Сильван, венком украшенный сельским,

Лилии крупные нес и махал зацветшей осокой.

Пан, Аркадии бог, пришел – мы видели сами:

Соком он был бузины и суриком ярко раскрашен.

«Будет ли мера?» – спросил. Но Амуру нимало нет дела.

Ах, бессердечный Амур, не сыт слезами, как влагой

Луг не сыт, или дроком пчела, или козы листвою.

Он же в печали сказал: «Но все-таки вы пропоете

Вашим горам про меня! Вы, дети Аркадии, в пенье

Всех превзошли. Как сладко мои упокоятся кости,

Ежели ваша свирель про любовь мою некогда скажет!

Если б меж вами я жил селянином, с какой бы охотой

Ваши отары я пас, срезал бы созревшие гроздья.

Страстью б, наверно, пылал к Филлиде я, или к Аминту,

Или к другому кому, – не беда, что Аминт – загорелый.

Ведь и фиалки темны, темны и цветы гиацинта.

Он бы со мной среди ветел лежал под лозой виноградной,

Мне плетеницы плела б Филлида, Аминт распевал бы.

Здесь, как лед, родники, Ликорида, мягки луговины,

Рощи – зелены. Здесь мы до старости жили бы рядом.

Но безрассудная страсть тебя заставляет средь копий

Жить на глазах у врагов, при стане жестокого Марса.

Ты от отчизны вдали – об этом не мог я и думать! —

Ах, жестокая! Альп снега и морозы на Рейне

Видишь одна, без меня, – лишь бы стужа тебя пощадила!

Лишь бы об острый ты лед ступней не порезала нежных!

Я же достану свирель, стихом пропою я халкидским

Песни, которые мне сицилийский передал пастырь.

Лучше страдать мне в лесах, меж берлогами диких животных,

И, надрезая стволы, доверять им любовную нежность.

Будут стволы возрастать, – возрастай же с ними, о нежность!

С нимфами я между тем по Меналу странствовать буду,

Злобных травить кабанов, – о, мне никакая бы стужа

Не помешала леса оцеплять парфенийские псами.

Вижу себя, – как иду по глухим крутоярам и рощам

Шумным. Нравится мне пускать с парфянского лука

Стрелы Цидонии, – но исцелить ли им яростный пыл мой?

Разве страданья людей жестокого трогают бога?

Нет, разонравились мне и гамадриады, и песни

Здешние. Даже и вы, о леса, от меня отойдите!

Божеской воли своим изменить мы не в силах стараньем!

Если бы даже в мороз утоляли мы жажду из Гебра

Или же мокрой зимой подошли к берегам Ситонийским,

Иль, когда сохнет кора, умирая, на вязе высоком,

Мы эфиопских овец пасли под созвездием Рака.

Все побеждает Амур, итак – покоримся Амуру!»

Вслед за ней и другие мимические актрисы стали брать сценическое имя Ликорида.