Кассия - Татьяна Сенина

– Дитя, то, что я сейчас скажу, не в угоду тебе, но истину открою: ты выйдешь из пределов Сирии, будешь жить в ромейской земле, довольно времени пробудешь в миру, станешь правителем и военачальником, а потом отречешься от мира и послужишь Христу в монашестве.

Мальчик сообщил об этом родителям, и те сказали, что, верно, Бог открыл старцу будущее, что сын должен благодарить Господа за Его промысел и хранить себя чистым от всякого греха. Когда мать умерла, а отец вступил в новый брак, Иоанн, получив после матери наследство, вместе с братом Давидом и некоторыми другими христианами удалился из Палестины и, придя в византийскую фему Кивирриотов, поселился в приморском городе Атталии. Он был тогда цветущим юношей, высоким и очень мужественным на вид, и на него обратил внимание триерарх местного флота. Расспросив Иоанна о его происхождении и жизни, патрикий взял его на службу и немалое время испытывал в разных делах. Увидев, что Иоанн разумен, рассудителен и способен к начальствованию, триерарх доложил о нем императору Михаилу, а тот назначил Иоанна наместником в Кивирриотскую фему. На новом посту Иоанн строго относился ко всем нарушителям закона, а во время мятежа Фомы не только не поддержал восставших, но и по мере сил отражал их нападения, сохраняя верность Михаилу. По окончании бунта он побывал в Константинополе и, прожив там около десяти месяцев, возвратился в Атталию, обласканный императором. Несмотря на жизнь в миру, в брак Иоанн не вступал, но сохранял чистоту, усердно молился и строго соблюдал посты, памятуя предсказание о своем будущем монашестве. По молитвам Иоанна даже происходили исцеления. Однако время шло, росла его мирская слава, начальствование его было столь успешным, что его хвалили и ближние, и дальние – и вот, прорицание отшельника незаметно забылось, а вслед за забвением наместника постигло искушение. Быв приглашен однажды к одному из местных архонтов и увидев его дочь, Иоанн внезапно воспламенился такой страстью, что буквально потерял голову. Сначала он думал, что это «временное помрачение», много молился и почти ничего не ел, но страсть его только возрастала. Тогда, наконец, несмотря на довольно большую разницу в возрасте между ним и девушкой, он решил жениться, рассуждая в себе, что, по слову апостола, «лучше жениться, чем разжигаться». Родители девицы сочли его предложение за великую честь, и закипела подготовка к свадьбе. И вот, в самый разгар всех этих хлопот и приятных волнений, Иоанну сообщили, что его спрашивает какой-то монах. Черноризец, принятый наместником, по обычаю, со всяким почтением, сказал ему с поклоном:

– Авва Иоанн из разбойников послал меня к тебе, – и, вынув из дорожной сумы письмо, протянул Эхилу.

«Ты, чадо, сказанное тебе мною, смиренным, – говорилось в письме. – Ты словно не знаешь, что ты смертен и немного спустя покинешь эту жизнь. Зачем ты напрасно спешишь, торопишься переделать твои суетные дела? Тебе не предопределено иметь жену. Время мирской власти, о котором я говорил тебе, уже исполнилось, и тебе должно непременно вступить отныне на монашеский путь».

Прочитав это послание прозорливца, наместник отослал всех, удалился в свои комнаты и долго плакал там, а когда вышел, то уже не ощущал ни страсти, ни желания жениться. Угостив и приютив пришедшего инока, через три дня он отпустил его, а сам, призвав тайно самого верного слугу по имени Феодор, сказал ему, что бесповоротно решил стать монахом и нуждается в его помощи для осуществления своего намерения.

На следующий же день в доме наместника был дан пир, собрались родственники и друзья Эхила – всё люди заслуженные и знатные. За столом подавалось лучшее вино, себе же Иоанн поручил подавать варево из лука в кубке из красного стекла, так чтобы со стороны было похоже, будто и он пьет вино. Феодор усердно исполнял поручение, а когда упившиеся гости и все домашние уснули, Иоанн в сопровождении слуги отправился к столпнику Евстратию, подвизавшемуся недалеко от города, и тот постриг Иоанна в монахи, дав ему имя Антоний; с ним постригся и Феодор, получив имя Савва.

Узнав о случившемся, друзья и родственники новопостриженного в гневе едва не разрушили столп, где жил Евстратий, крича, что монах – злоумышленник и изменник, поскольку лишил их область такого замечательного наместника; особенно возмущался брат Антония. Наконец, Эхил, видя, что смятение растет и вокруг столпа собирается всё больше народа, спустился вниз и сказал Давиду:

– Что ты делаешь? Зачем навлекаешь на себя гнев Божий? Прекрати поносить отца Евстратия! Разве ты не знаешь, как сильны молитвы святых, и не боишься Бога? Если б я умер, разве не могли бы вы управиться без меня?

Увидев его в монашеских одеждах, все залились слезами, оплакивая его судьбу. Антоний еле-еле уговорил их возвратиться по домам.

Прожив немного у Евстратия, Антоний с Саввой, взяв благословение старца, отправились сначала в Аморий, где в подвигах и постах провели некоторое время, а затем в Никею. Там Антоний прожил девять месяцев в затворе, после чего, отпустив от себя Савву, ушел в Вифинию и поселился в одном из монастырей, а затем стал подвизаться в отдельной келье в пяти стадиях от него. Там и нашел его Давид.

Выслушав рассказ брата, Антоний пожалел его и отправился в столицу. Спрошенный императором о том, по какой причине он в свое время отнял имущество у жаловавшихся на него людей, монах ответил:

– Я, августейший, тогда отдал их под суд и взял их имущество, как врагов царства твоего отца и противников христиан, поскольку они участвовали в богопротивном мятеже Фомы. Имения их я отдал оруженосцам вашего владычества. Если открылось, что я распорядился плохо, то мудрость твоей державы да рассудит об этом.

Феофил смотрел на него и думал: «Поди, разберись теперь, кто из них был прав, и кто говорит правду… Да и до того ли мне сейчас! Эти жалобщики, верно, решили, что я не одобряю политику отца, раз наказал убийц крестного и принял обратно Мануила, и рассчитывают, что я окажу им благодеяния… Глупцы! Сделаешь что-нибудь одно – от тебя ждут и всего прочего, якобы логически проистекающего… Впрочем, ладно, я разберусь с этим монахом, но чуть позже». И он передал отшельника заведующему прошениями, приказав пока держать под стражей. Стефан сначала обходился с заключенным милостиво, надеясь получить от него деньги. Антоний же выпросил себе возможность по субботам и воскресеньям свободно ходить по Городу, сказав, что будет навещать друзей, прося их о помощи. Так прошло пять месяцев, и Стефан, наконец, потеряв терпение, приказал привести Антония и заорал на него:

– Так-то, негодная тварь, ты собираешь деньги для уплаты долга?

– Какие деньги? – сказал монах. – Я вовсе не намеревался их собирать.

– Ты сказал, что пойдешь к друзьям и попросишь помощи!

– Это правда. Я и ходил к друзьям. С тех пор, как я принял святую схиму, моими друзьями стали святые Божии, их я и просил о помощи. Мне жаль, что ты неправильно понял меня, господин.

Стефан несколько мгновений ошарашено смотрел на монаха, а потом схватил лежавший на столе бич из воловьих жил и неистово завопил:

– Я сейчас выбью твою душу из тела, если ты не отдашь золота, сколько определил государь император!