Взлет и падение Третьего Рейха - Уильям Ширер

С военной точки зрения, налет оказался малорезультативным: Берлин в ту ночь был закрыт плотной пеленой облаков, поэтому только половина бомбардировщиков из 81 посланного вышли на свои цели. Материальный ущерб был ничтожен, но зато моральный — огромен, ведь впервые на Берлин упали бомбы.

«Берлинцы в оцепенении, — писал я в своем дневнике на следующий день, 26 августа. — Они не думали, что это может когда-нибудь случиться. Когда начиналась война, Геринг заверил их, что этого не будет… И немцы поверили ему. Тем сильнее сегодня их разочарование. Нужно было видеть их лица, чтобы это понять».

Берлин хорошо охранялся двумя мощными поясами зенитных средств, и в течение трех часов, пока английские бомбардировщики носились над облаками, закрывавшими для летчиков город, но и не позволявшими прожекторам обнаружить их, зенитные орудия вели самый интенсивный огонь, какой я когда-либо наблюдал. Однако ни один самолет не был сбит. Англичане сбросили также листовки, в которых говорилось, что «война, которую начал Гитлер, будет продолжаться, пока жив сам Гитлер». Это была хорошая пропаганда, но взрывы бомб еще лучше.

В ночь на 29 августа английская авиация появилась над Берлином в более мощном составе, и я отметил в дневнике: «Впервые в столице рейха есть убитые». Официально сообщалось, что в результате налета убито десять и ранено двадцать девять человек. Нацистские заправилы пришли в ярость. Геббельс, сначала приказавший прессе опубликовать всего несколько строк о первом воздушном налете, теперь дал указание кричать вовсю о зверствах английских летчиков, бомбивших беззащитных детей и женщин в Берлине. Большинство ежедневных газет вышли с одним и тем же аншлагом: «Подлое нападение англичан». После третьего ночного налета заголовки газет гласили: «Английские воздушные пираты над Берлином». «Главный эффект от непрерывных ночных налетов на Берлин, — отметил я 1 сентября в своем дневнике, — это сильнейшее разочарование народа и возникшие в умах немцев сомнения… Вообще-то бомбардировки не причинили тяжелого урона городу».

1 сентября была первая годовщина начала войны. Делая запись в дневнике, я остановился на настроении людей, страдающих от нервного напряжения, которое вызвали тревожные бессонные ночи, неожиданные налеты и ужасный грохот зенитных орудий.

«В этом году германское оружие добилось таких побед, равных которым не было даже в блестящей военной истории этого воинственного народа. И все же война еще не закончена и не выиграна. И именно на этом сосредоточены все помыслы людей сегодня. Они жаждут мира. И они хотят, чтобы мир пришел до наступления зимы».

Гитлер посчитал необходимым 4 сентября выступить перед народом в Спортпаласте по случаю открытия кампании зимней помощи. Его выступление держали в секрете до самого последнего момента, очевидно, из опасения, что вражеские самолеты могут воспользоваться облачностью и сорвать собрание, хотя оно проводилось за час до сумерек.

Я редко наблюдал, чтобы нацистский диктатор пребывал в таком саркастическом настроении и отпускал шутки, считавшиеся у немцев забавными, хотя Гитлер был почти лишен чувства юмора. Черчилля он называл не иначе как «небезызвестный военный корреспондент», а о Даффе Купере сказал: «В немецком языке нет даже подходящего слова, чтобы точно его охарактеризовать. Только у баварцев оно есть. Слово это можно перевести как «старая истеричная курица».

«Болтовня мистера Черчилля или мистера Идена, — продолжал Гитлер, — уважение к преклонному возрасту не позволяет мне упомянуть о мистере Чемберлене — не означает для немецкого народа ровным счетом ничего. В лучшем случае это вызывает у него смех». И Гитлер продолжал веселить аудиторию, состоявшую в основном из женщин, вызывая у них сначала смех, а затем истерические аплодисменты. Он вынужден был дать ответ на два самых важных вопроса, которые волновали каждого немца: когда же будет осуществлено вторжение в Англию? Что будет предпринято в связи с ночными бомбардировками Берлина и других немецких городов? Что касается первого вопроса: «В Англии все полны любопытства и постоянно спрашивают: «Почему он не приходит?» Будьте спокойны. Будьте спокойны. Он идет! Он идет!»

Слушатели нашли шутку весьма забавной, но вместе с тем восприняли ее и как недвусмысленное обязательство. Что касается бомбардировок, то начал он с обычной фальсификации, а закончил зловещей угрозой:

«Теперь… мистер Черчилль демонстрирует новое порождение своего ума — ночные воздушные налеты. Черчилль осуществляет эти налеты не потому, что они обещают принести значительный эффект, а потому, что его авиация не смеет летать над Германией в светлое время… в то время как немецкие самолеты летают над английской землей каждый день… Едва увидев огоньки на земле, англичанин бросает бомбу… на жилые кварталы, фермы и деревни».

И тут же последовала угроза: «В течение трех месяцев я не отвечал, так как верил, что подобному безумию придет конец. Но мистер Черчилль воспринял это как признак нашей слабости. Теперь мы ответим налетом на налет. Если английская авиация сбрасывает две, три или четыре тысячи килограммов бомб, то мы будем сбрасывать на них за одну ночь 150, 230, 300 или 400 тысяч килограммов».

В этом месте, согласно моим записям, Гитлер был вынужден сделать паузу, так как разразились истеричные аплодисменты.

«Если они заявляют, — продолжал Гитлер, — что усилят налеты на наши города, то мы будем стирать с лица земли их города». Здесь я отметил, что молодые дамы просто выходили из себя, истерично хлопая в ладоши. Когда они успокоились, Гитлер добавил: «Мы покончим с этими ночными воздушными пиратами. Да поможет нам бот!»

Судя по моим записям, услышав эти слова, «молодые немки вскочили на ноги, их грудь высоко вздымалась, и они принялись с неистовством выражать свое одобрение».

«Придет час, — закончил свое выступление Гитлер, — когда один из нас рухнет, но это будет не национал-социалистическая Германия!» При этих словах неистовствовавшие девицы издали дикие крики радости и принялись скандировать: «Никогда! Никогда!»

Несколько часов спустя выступление Гитлера передали в записи по радио, и министра иностранных дел Италии Чиано, слушавшего передачу в Риме, оно озадачило. «Гитлер, должно быть, нервничает», — сделал он в связи с этим пометку в дневнике.

Нервозность фюрера послужила существенным фактором при принятии фатального решения переключить люфтваффе с успешных дневных налетов против английских ВВС на массированную ночную бомбардировку Лондона. Это решение имело как военное, так и политическое значение и отчасти было принято в порядке мести за бомбардировки Берлина и других немецких городов, которые представляются булавочными уколами по сравнению с деяниями авиации Геринга в английских городах, предпринятыми с целью подорвать этими опустошительными налетами на столицу волю англичан к дальнейшему сопротивлению. Если это удастся (а Гитлер и Геббельс в этом не сомневались), то, вероятно, отпадет и необходимость вторжения.

Итак, на исходе 7 сентября начался сильнейший воздушный налет на Лондон. Немцы бросили на английскую столицу, повторюсь, 625 бомбардировщиков и 648 истребителей. Примерно в 5 часов пополудни первая волна в составе 320 бомбардировщиков под прикрытием истребителей появилась над Темзой и самолеты начали сбрасывать бомбовый груз на Вулидж, на нефтеперегонные заводы, электростанции, склады и доки. Вскоре весь огромный район был охвачен пламенем. Население Сильвертауна оказалось в огненном кольце, и людей пришлось срочно эвакуировать по воде. С наступлением темноты, в 8 часов 10 минут, появилась вторая волна в составе 250 бомбардировщиков. И так до 4.30 воскресного утра немецкие самолеты волна за волной обрушивали на Лондон свой смертоносный груз. В 7.30 вечера налеты возобновились силами 200 бомбардировщиков и продолжались всю ночь. Согласно официальным данным, приводимым английскими историками, за это время в городе погибло 842 человека и было ранено 2347, причинены огромные разрушения. Всю следующую неделю налеты на Англию совершались каждую ночь.