Вирджиния Вулф: "моменты бытия" - Александр Ливергант

«Она должна приехать в Гарсингтон, – пишет примерно в это время Клайв Белл Ванессе, – если Вулф ее отпустит – но ведь он не отпустит».

Нелегко, конечно же, приходилось и Леонарду, который пребывал в постоянной тревоге за жену. Нелегко, собственно, приходилось обоим: отношения мужа и жены в эти месяцы если и не ухудшились, то заметно осложнились, они выводят друг друга из себя. Вирджиния Леонарда – своим упрямством, непредсказуемостью, раздражительностью. Леонард Вирджинию – вспыльчивостью, обременительной заботливостью, дотошностью, несговорчивостью, гипертрофированным чувством ответственности.

И огромным количеством неотложных и важных дел: в эти годы Леонард нарасхват. Он и автор многочисленных статей по политическим и экономическим вопросам. И организатор и участник конференций Фабианского общества. И постоянный секретарь Исполнительного комитета лейбористской партии по международным вопросам. И издатель журнала «Принципы продолжительного мира» при Лиге наций. И автор не только романов и рассказов из цейлонской жизни, но и «нехудожественных» книг: «Кооперация и будущее промышленности», «Будущее Константинополя». И сотрудник таких авторитетных периодических изданий, как New Statesman and Nation, «Война и мир», «Международное обозрение».

Вслед за мужем и Вирджиния, не успев поправиться, рвется сесть за работу; близкие ее удерживают, пичкают советами, опасениями, рекомендациями – и горячим молоком. В своих воспоминаниях Леонард подробно описывает зигзаги состояния Вирджинии за долгие месяцы болезни. И не месяцы, а годы, десятки лет. Болезнь ведь продолжалась всю жизнь. Были периоды, причем многолетние, заметного улучшения, срывы случались – но не такие тяжелые, как предвоенный. Беда, однако, заключалась в том, что Вирджиния была хроником. Депрессивным (и, как следствие, маниакальным) был у нее общий настрой, своеобразный фон, сопровождавший ее постоянно, и из этого порочного круга выхода не было. Даже в относительно благополучные периоды, когда Вирджиния была в состоянии работать, общаться, путешествовать, всегда существовала угроза рецидива, и он мог начаться в любую минуту. И по любому поводу: ссора с сестрой, либо с мужем, либо со служанкой Нелли, с которой Вирджиния не ладила. Или отрицательная рецензия, или завершение работы над книгой, когда ей казалось, что ничего из задуманного не получилось и грозит провал.

Три слова – «пустота, бесцельность существования» – встречаются в ее дневниках часто и в разные годы. Депрессия порождает депрессию и вызывает страх; страх, что опять начнутся непереносимые головные боли, зазвучат голоса, будут преследовать навязчивые идеи. Что нельзя будет писать и даже читать – во всяком случае, столько, сколько хочется. Что придется неделями лежать в постели: «Вот я, прикованная к моей скале»^[44].

Страх и раздражение. Вирджиния недовольна «собственной безмозглостью и нерешительностью» и преследующей ее болезнью: «Вечное чувство, что надо подавлять себя, держать под контролем»^[45]. И еще одно чувство – жалость к себе; в такие минуты (лучше сказать – часы, дни, недели) ей начинает казаться, что у нее ничего не получается – ни писать книги, ни рожать детей: