С кортиком и стетоскопом - Владимир Разумков

Вообще несчастные случаи на корабле бывали. В 1959 году нам срочно приказали идти в район Анапы, где разбился военный самолет ТУ-16. Задача — забрать какие-то останки от него и перевезти в Севастополь. Погрузили детали на палубу в район кормы и окольцевали их леерами. Приказ командира: за леера не заходить, ничего не трогать. Корабль взял курс на Севастополь. Поход проходил спокойно и я, предупредив Ясинского, пошел к штурманам, где по какому-то приемнику слушал западную музыку, транслируемую из Турции. Слышимость была отличная и я, как говорит сейчас молодежь, балдел от «кантри», мелодий джаза и прочей иноземной музыки.

Неожиданно по громкой связи прошла команда: «Начальнику медслужбы срочно прибыть в медпункт!». Голос дежурного был взволнованным и я бросился вниз к себе. Около медпункта толпились матросы. На кушетке лежал и стонал старший матрос Красовский. Левая рука его была оторвана ровно по середине предплечья. Было такое впечатление, что кто-то аккуратно отпилил ее. Над ним колдовал Ясинский. В те времена никаких пришиваний конечностей не делали, поэтому оторванная часть руки с очень ровными краями лежала в медицинском тазике. Главной нашей задачей было остановить кровотечение и предупредить травматический шок, что мы и сделали. Корабль в это время был на траверзе Ялты, и до прихода в Севастополь даже хорошим ходом оставалось часа два-три.

Связались по рации с базой и доложили о случившемся. Оказалось, что как только стемнело, Красовский, по профессии котельный машинист, парень высокий, красивый и весьма интеллектуальный, сказал своим сослуживцам по котельному отделению, что при погрузке останков самолета, заметил какие-то баллончики и высказал догадку, что, возможно, они со спиртом. Решив проверить свою версию, незаметно увел один из них и прямо в котельной попытался открыть вентиль, который вначале не поддавался, а при усилении давления на него внезапно сорвался, и под большим давлением аккуратно ампутировал ему руку. Красовский вел себя мужественно, старался терпеть боль, только сетовал, что теперь будет инвалидом. Когда мы вошли в Северную бухту Севастополя, к нам сразу же подошел госпитальный катер, на котором был хирург госпиталя майор м/с Николай Крамеров.

Сразу хочу сказать, что этот случай сблизил нас, и мы с ним почти подружились. Крамеров был очень перспективный хирург, простой в общении, очень симпатичный и, кстати, холостой. Он был старше меня лет на шесть. Судьба его была необычна. В 1962 или 1963 году Гагарин отдыхал в ялтинском санатории и с ним произошло ЧП. Что с ним случилось точно, мало кто знает, но были слухи, что, выбираясь из окна любовницы, он упал и получил травму лица. Срочно вызвали хирурга из Севастопольского госпиталя. Ситуация была сложной, ибо через несколько дней космонавт должен быть выступать на съезде КПСС и, конечно, лицо его попадет на телевизионный экран и вызовет массу кривотолков. Хирургам, вызванным к нему в Ялту, был Николай Крамеров. Он прекрасно справился с делом, заштопал лицо так тщательно, что только при пристальном внимании можно было заметить какие-то небольшие дефекты.

А далее судьба сыграла с Крамеровым злую шутку. Гагарин уже после съезда, в порыве благодарности, спросил его, чем отблагодарить за хорошую работу и есть ли у Коли какие-либо желания по службе. И Крамеров попросил перевода его в Медицинскую Академию имени Кирова. Так он и попал на кафедру профессора Арьева, который возмутился, что прислали нового сотрудника, не согласовав это с ним, и стал «есть поедом» бедного Николая. И довел до инфаркта, от которого он и умер совсем молодым.

А бедному Красовскому он сделал клешню, чтобы хоть частично восстановить функцию левой руки. После длительного лечения он был уволен в запас, а мы долго приводили его печальный пример матросам, как страшную кару за невыполнение приказа командира корабля.