Николай II: жизнь и смерть - Эдвард Радзинский

В это время у царя осталось два пути: провозгласить Николая Николаевича военным диктатором (и самому постепенно уйти со сцены — на что, видимо, рассчитывала «камарилья») или решиться на то, против чего завещал бороться отец, — реформы и конституция.

Этот путь предложил ему вернувшийся Витте.

«Россия переросла формы существующего государственного устройства… Пока еще есть возможность — надо даровать конституцию, иначе народ вырвет ее…»

Огромного и тучного Витте сменит гигант Столыпин. Два самых знаменитых его министра — высокие. В этом был скрытый комплекс Николая: громадный отец всегда был надежной и крепкой защитой. И он доверял высоким людям.

У Николая хватило гибкости — он согласился на конституцию.

И… заколебался. За спиной Витте Николай продолжал упрашивать великого князя Николая Николаевича стать диктатором. Витте сердился, видел в этом жалкое безволие, он не хотел понять, что рушился мир. То, что создали его прадеды — самодержавие, Николай, как блудный сын, готовился пустить по ветру. На нем должна была закончиться великая самодержавная империя.

И он опять хотел, чтобы другие упросили его сделать то, что уже давно решил сам.

Его пришлось упрашивать… Николаю Николаевичу! Даже если он знал об Игре

— он не мог воспользоваться ее результатами. Армия находилась на фронте в Маньчжурии. (Все повторится в 1917 году, когда армия будет сражаться на фронтах мировой войны.) Подавлять революцию было некому. Согласиться стать диктатором — означало погубить династию.

В день подписания Манифеста у Николая страшно болела голова. Он вспоминал японца, который когда-то рассек ему лоб. Приехавшему Витте министр двора, граф Фредерикс, рассказал, что царь опять просил Николая Николаевича стать диктатором. Тот вынул пистолет и сказал: «Или я сейчас же застрелюсь, или ты подпишешь».

Николай подписал.

Из дневника:

«17 (17! — Авт.) октября… Завтракали Николаша и Стана. Сидели и разговаривали, ожидая приезда Витте. Подписал манифест в 5 часов. После такого дня голова сделалась тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, спаси и усмири Россию».

На обратном пути на пароходе Николай Николаевич торжественно обнял Витте: «Сегодня 17 октября — это знаменательное число. Ровно 17 лет назад, и тоже 17-го в Борках была спасена Богом династия. Думается, теперь династия спасается от неменьшей опасности».

Он был прав. 17 — «знаменательное число» для их Семьи.

В эти дни Николай, как всегда, оставался спокойным и молчаливым. Но в письмах к матери…

«Петергоф. 19 октября 1905 года. Мне кажется, что я тебе написал в последний раз год тому назад. Столько мы пережили тяжелых и небывалых впечатлений. Ты, конечно, помнишь январские дни, которые мы провели вместе в Царском… Но они ничто по сравнению с теперешними днями. Забастовки железных дорог, которые начались вокруг Москвы, потом сразу охватили всю Россию. Петербург и Москва оказались отрезанными от внутренних губерний… Единственное сообщение с городом — морем, как это удобно в такое время года! После железных дорог стачка перешла на фабрики и заводы, а потом даже в городские учреждения. Подумай, какой стыд!.. Только и были сведения о забастовках, об убийствах городовых, казаков и солдат, о беспорядках, волнениях и возмущениях… А господа министры как мокрые курицы рассуждали… вместо того чтобы действовать решительно. Когда на „митингах“ (новое модное слово!) было открыто решено начать вооруженное восстание, я об этом узнал тотчас же… В случае нападения на войска было предписано действовать оружием. Наступили тихие грозные дни. Чувство было как бывает летом перед сильной грозой. Нервы у всех были натянуты до невозможности. И конечно, такое положение не могло продолжаться долго. В течение этих ужасных дней я виделся с Витте постоянно. Наши разговоры начинались утром и кончались вечером при полной темноте. Представлялось избрать один из двух путей — назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться подавить крамолу. И другой путь — предоставление гражданских прав населению, свобода слова, печати, собраний, союзов и т.д. Кроме того, обязательство проводить всякие законопроекты через Государственную думу… Это в сущности и есть конституция. Витте горячо отстаивал этот путь. И все, к кому я обращался, отвечали мне так же, как и Витте. Манифест был составлен им и Алексеем Оболенским. Мы обсуждали его два дня, и наконец, помолившись, я его подписал… Милая мамґа, сколько я перемучился, ты представить себе не можешь. Единственное утешение, что такова воля Божия и что это тяжелое решение выведет дорогую Россию из того невыносимого, хаотического состояния, в котором она находится почти что год…»

Преподаватель царских дочерей Жильяр видел императрицу в день подписания манифеста. Она сидела, как сом-намбула, глядя в одну точку. Рушился мир. Ее мальчика обокрали в колыбели. Он уже не будет самодержцем.

И она решает бороться.

В ноябре взбунтовалась вторая столица. Строили баррикады в Москве. Переворачивали трамваи. Николай почувствовал злобу обманутого. Он дал им конституцию, он перешагнул через себя… И в ответ все продолжалось!

На Рождество Николай пишет письмо матери, обычное нежное письмо доброго Ники, но в нем уже и — пролитая кровь. Он все больше привыкает к крови.

«22 декабря. Милая дорогая мамґа! Все мои молитвы за тебя будут особенно горячими в дни праздника… Очень грустно будет эту елку проводить без тебя. Она бывала такой уютною в Гатчине наверху…

В Москве, как ты знаешь, слава Богу, мятеж подавлен благодаря верности и стойкости наших войск… Потери революционеров огромные, но точные сведения трудно получить, так как много убитых сгорело, а раненых они уносили и прятали…»

В дни замирения революции Аликс внушает ему — со всей своей верой и страстью — злонамеренность Витте. Манифест ни к чему не привел — недаром после него продолжались восстания… Великие тени стояли за его спиной — его предки Романовы и небесный покровитель — Серафим Саровский. Они вместе с ним и подавили революцию, а не жалкий Манифест, который в дни тяжких бедствий заставили его подписать…

Витте — ставленник вдовствующей императрицы. И, борясь с ним, Аликс отстраняла от власти прежнюю императрицу. Навсегда.

К тому времени стало ясно: Николай справился с революцией. Пережив бурю, «правые», видимо, уже не думают о смене монарха на престоле. Но о смене караула у престола — пришла пора убирать либералов. Вечное: «Витте сделал свое дело…»

И не случайно вскоре к Аликс присоединяется другой Николай — великий князь Николай Николаевич, еще вчера и обнимавший Витте, и славивший Манифест, — он теперь его враг. Ярость борьбы изменила царя. Рыцарь с оружием, отстаивающий данные ему Богом права, воитель за народ и династию — ему нравится этот образ…

Теперь в письмах к матери — воинственное:

«Я хочу видеть свои полки и начну, по очереди, с Семеновского… Был смотр любимым Нижегородцам… Смотр офицерам конной гвардии… Смотр морскому гвардейскому экипажу».