Королева Виктория. Женщина-эпоха - Наталья Павлищева

Горло от волнения перехватило так, что стало трудно дышать, на глазах все же выступили слезы счастья, и Виктория совсем не боялась красных глаз и насмешек сэра Конроя. Даже при отсутствии матери в ту минуту она была счастлива.

Но сюрпризы продолжались. Во дворце принцессу встретил лорд-гофмейстер, окинув взглядом следующих за ней, на мгновение замер, пытаясь сообразить, где же герцогиня, но тут же взял себя в руки и, отвесив нижайший поклон, сообщил, что его величество слишком плохо себя чувствует, а потому не может встретить любимую племянницу и свою наследницу во дворце, но просит занять его тронное место и, вообще, чувствовать себя полной хозяйкой.

Виктория чуть растерялась, но ее столь же торжественно проводили до тронного места короля и королевы и предложили сесть в ожидании начала танцев. И она села, но на место королевы:

– У нас есть король, и это его место.

Придворные были в восторге от поведения будущей королевы, а вот она сама от бала нет. Герцогине и Конрою все же удалось испортить ей праздник, одной тем, что не сочла нужным приехать вместе с дочерью, а второй весь вечер не сводил строгого взгляда со своей подопечной, словно кто-то мог похитить принцессу прямо на балу или она сама совершить нечто предосудительное. Находиться под придирчивым и вовсе неблагожелательным взглядом сэра Конроя никогда не доставляло Виктории удовольствия, а в тот день тем более.

На обратном пути она с грустью размышляла: ей восемнадцать, это тот самый день, от которого столько ждала. И что получилось? Ни-че-го. Ничего не изменилось, ну кроме приветственных криков толпы и кланяющихся теперь уже ей придворных. Да и кланялись-то они как-то в полсилы, понятно, не королева пока.

А теперь она возвращалась домой, в ту самую жизнь, которой жила вчера, позавчера и еще неизвестно сколько будет жить. Стало очень горько, праздник закончился, ничего не изменилось. Напротив, Виктория прекрасно понимала, что уж теперь мать и сэр Конрой постараются ей показать, кто в Кенсингтонском дворце и вообще в ее жизни главный. Вместо радости очень хотелось плакать…

На следующий день в Кенсингтонском дворце появился новый гость, из Бельгии по просьбе дяди Леопольда приехал доктор Христиан Фредерик Штокмар, бывший до сих пор его личным врачом. Штокмар знал отца Виктории герцога Кентского, во время своего пребывания в Лондоне он весьма подружился с сэром Конроем, отзывался о нем очень хорошо и потому был принят с распростертыми объятиями.

Виктория смотрела на маленького, толстенького доктора со смешанным чувством, с одной стороны, она была рада поговорить с тем, кто совсем недавно общался с ее любимым дядюшкой, с другой – очень не хотелось сознавать, что число ее воспитателей увеличилось, причем на стороне ненавистного Конроя.

Штокмар привез письма и подарки от королевской семьи, дядя Леопольд в этот раз воздержался от наставлений и советов, все письмо было посвящено воспоминаниям о детстве любимой племянницы, тому, как она шалила, когда гостила в его доме в Клермонте, всяким милым глупостям. Это послание вызвало у Виктории поток слез, девушке показалось, что таких счастливых дней, какие были в детстве, когда можно было с визгом броситься на шею к дяде Леопольду, а потом бегать с ним по залам дворца, уже никогда не будет.

Прочитав письма, она не отдала его матери, а просто положила на видное место, словно показывая, что по-прежнему ничего не скрывает. Подарки от супруги Леопольда королевы Луизы были очаровательны, она сумела угадать то, что могло понравиться девушке, – красивое шелковое платье и шляпка, изготовленная лучшей модисткой Парижа!

Жест принцессы не укрылся от добряка Штокмара, он уже почувствовал, что король Леопольд прав и порядки Кенсингтонского дворца это очевидное безумие. Проницательному врачу понадобилось немного времени, чтобы разобраться во всем самому, и он открыто встал на сторону принцессы и баронессы Лецен. Виктория неожиданно и, главное, очень вовремя получила сильную поддержку. В Кенсингтонском дворце началось настоящее противостояние.

Поведение сэра Конроя, а под его влиянием и герцогини Кентской становилось все нетерпимей, потому что здоровье короля ухудшалось на глазах, он таял, уже не вставая с постели. Король Вильгельм словно выполнял свое обещание дотянуть до совершеннолетия принцессы.

Конрой решил сохранить хотя бы то, что и так имел, он предложил назначить себя официальным секретарем наследницы престола. Странно, потому что все прекрасно понимали, что жить королю осталось совсем недолго и, став королевой, Виктория должна будет делать новые назначения. Но сэр Джон рассчитывал остаться и при королеве тоже.

Принцесса воспротивилась, теперь, когда они с матерью практически не общались, притом что спали в одной комнате, Виктория решила освободиться и от опеки Конроя. Герцогиня все же вмешалась:

– Почему вы не хотите назначить нашего давнего друга своим секретарем?

– Зачем ему эта должность?

Герцогиня Кентская не выдержала, в ее голосе зазвенел металл:

– Но сэр Джон и так выполнял эти обязанности, бескорыстно, заметьте. Я сожалею, что вынуждена констатировать: моя дочь неблагодарна! Если бы ни помощь сэра Конроя, разве могли бы состояться ваши поездки по стране, ваши встречи с самыми разными людьми, разве об этом знали бы газетчики? И вот она благодарность за долгий труд для вашей пользы. О-о… я знаю, чьи это советы! Баронесса никак не может простить, что в ее услугах прекратили нуждаться, эта интриганка почувствовала, что сэр Джон понял ее сущность и отказал в своем доверии…

Герцогиня еще могла бы долго возмущаться по поводу недостойного поведения баронессы, прослужившей у нее столько лет, но принцесса не позволила матери этого сделать:

– Мы говорим о сэре Конрое. Я не думаю, что мне нужен секретарь сейчас, вот когда я стану королевой… Я посоветуюсь с бароном Штокманом по поводу какого-либо назначения для сэра Джона Конроя, если уж ему так хочется мне служить…

Последняя фраза была сказана довольно ехидным тоном, Виктория уже не чувствовала себя такой одинокой, рядом была не только верная Лецен, которая, впрочем, умела только ахать, а противопоставить напору Конроя ничего не могла, но и барон Штокман, не зависевший от Конроя и герцогини, а потому более свободный в выражении своих мыслей.

Упоминание барона добавило ярости герцогине.

– Поздравляю! Взамен своим лучшим советчикам, которые столько сил вложили в ваше воспитание и образование, знают, что именно вам нужно, и умеют наставить вас на путь истинный и поддержать в трудную минуту, вы так легко выбрали себе малообразованную женщину и какого-то шведа!

– Давно ли вы всецело доверяли баронессе Лецен, а сэр Джон отзывался о бароне Штокмане только в превосходном тоне?

– Как и сам Штокман о сэре Джоне! – парировала мать.

Отношения становились все более натянутыми, если не сказать враждебными. Викторию не удалось убедить дать какой-либо пост Конрою, мать обиделась за своего друга и наставника окончательно. Неизвестно, как долго это могло продолжаться и к чему привести, но во второй половине июня 1837 года королю Вильгельму стало уж совсем плохо, он доживал последние дни. Бороться за должности при принцессе стало бессмысленно, теперь надо было бороться за влияние на без пяти минут королеву.