Падение титана, или Октябрьский конь. В 2 томах. Книга 1 - Колин Маккалоу

Транспорт не успел выйти из гавани, как в груди Октавиана открылся такой свист, что его не могли заглушить даже плеск весел и корабельные скрипы. Обеспокоенный Агриппа решил, что это не морская болезнь. Море спокойное, а корабль так перегружен, что сидит в воде плотно, едва покачиваясь даже под напором северо-восточного ветра. Нет, это астма.

Молодые люди не захотели пользоваться какими-то привилегиями, когда корабль так забит, и устроились на небольшом пятачке палубы позади мачты, чтобы не мешать капитану. Вокруг них теснились люди. По настоянию Агриппы Октавиану поставили странного вида кровать с поднятым изголовьем и без матраца. Несколько одеял, чтобы не было слишком жестко лежать, бросили прямо на доски. Под испуганными взглядами легионеров, из которых он никого не знал (легион Марса остался в Брундизии), Агриппа подтянул Октавиана к себе и перевел друга в сидячее положение, чтобы тому стало легче дышать. Через час после выхода, уже в открытом море, Октавиан, пытаясь набрать в грудь достаточно воздуха, сжал руки Агриппы с такой силой, что чувствительность к ним вернулась лишь дня через два. Спазмы кашля сотрясали его, потом пришла рвота, и это, похоже, принесло ему облегчение, но лицо оставалось серовато-синим, глаза ввалились, дыхание было по-прежнему затруднено.

— Что это, Марк Агриппа? — спросил младший центурион.

«Они знают меня, значит, знают и кто со мной».

— Жертвенный транс, приношение Марсу, — быстро нашелся Агриппа. — Он — сын бога Юлия, и он счел своим долгом взять на себя все ваши недомогания.

— Значит, поэтому у нас нет морской болезни? — спросил пораженно кто-то.

— Конечно, — соврал Агриппа.

— А если мы пообещаем принести за него жертву Марсу и божественному Юлию? — спросил еще кто-то.

— Это поможет, — серьезно ответил Агриппа. Он огляделся вокруг. — Я думаю, еще поможет, если загородить его от ветра.

— Но ветра нет, — возразил младший центурион.

— В воздухе много грязи, — сказал Агриппа, снова импровизируя. Он вытащил из-под себя и Октавиана два одеяла. — Вот, возьмите их и держите развернутыми, защищая кровать от грязи. Вы ведь знаете, что обычно говорил божественный Юлий: грязь — враг солдата.

«Это не может повредить, — успокаивал себя Агриппа. — Важно, чтобы эти ребята не стали хуже думать о нем. Глупая хворь. Они должны в него верить, они не должны считать его слабаком. Если Хапд-эфане прав относительно грязного воздуха, тогда в этой кампании ему лучше не станет. Поэтому я должен втолковывать всем, что сын божественного Юлия страдает за них, чтобы поход был победоносным. Ибо божественный Юлий покровительствует не только народу Рима, но и армиям Рима».

К концу плавания, после длинной ночи мучений, Октавиану вроде бы сделалось лучше. Он посмотрел на лица стоявших вокруг солдат и с улыбкой протянул руку младшему центуриону.

— Мы почти дошли, — со свистом проговорил он. — Мы в безопасности.

— Ты отвернул от нас неприятности, Цезарь. Какой ты добрый, ты так печешься о нас!

Октавиан с удивлением взглянул на Агриппу. Заметив в его зеленых глазах предостережение, он снова улыбнулся.

— Я делаю все, что необходимо, для сохранения моих легионов, — сказал он. — Другие корабли целы?

— Все с нами, Цезарь, все целы, — ответил младший центурион.

Три дня спустя все легионы благополучно сошли на берег, потому что, по слухам, божественный сын Цезаря оградил их от неудач. А еще через какое-то время два триумвира поняли, что связь с Брундизием прервана.

— И вероятно, надолго, — сказал Антоний, посетив Октавиана в его резиденции на вершине Петры, где был разбит лагерь. — Я думаю, что флот Агенобарба вернулся и уже ничто не сможет выскользнуть из Брундизия, даже самая маленькая лодчонка. А значит, новости из Италии будут поступать через Анкону. — Он бросил Октавиану запечатанное письмо. — Это, кстати, пришло для тебя оттуда вместе с письмами от Кальвина и Лепида. По ним я понял, что ты договорился с Секстом Помпеем о поставках зерна. Очень умно! — Он раздраженно запыхтел. — Хуже всего то, что какой-то дурак легат придержал в Брундизии легион Марса и еще десять когорт отменных солдат. Теперь у нас их не будет.

— Жаль, — сказал Октавиан, крепко сжимая письмо.

Он полулежал на кушетке, подпертый подушками, и выглядел очень больным. Свист в дыхании еще не прошел, но высота скального плато, на которой стояла его резиденция, в какой-то мере была недоступна для пыли, что приносило какое-то облегчение. Но он сильно похудел, черты лица обострились, вокруг глаз темнели круги.

— На легион Марса у меня были планы.

— Поскольку он поднял бунт и переметнулся к тебе, это не очень меня удивляет.

— С тех пор много воды утекло, Антоний. Мы оба теперь на одной стороне, — сказал Октавиан. — Я думаю, нам надо забыть о том, что осталось в Брундизии, и пойти на восток по Эгнациевой дороге.

— Конечно. Норбан и Сакса занимают два перевала через прибрежные горы возле Филипп. Кажется, Брут и Кассий выступили из Сард и идут к Геллеспонту, но какое-то время они пробудут в пути, прежде чем добредут до Норбана с Саксой. Мы будем там раньше. Или, по крайней мере, я. — Он пристально посмотрел на Октавиана. — Послушай, столп армейской удачи, я бы посоветовал тебе остаться здесь. Ты слишком болен для перехода.

— Я пойду со своей армией, — упрямо отрезал Октавиан.

Антоний хлопнул себя по бедру, нахмурился.

— У нас восемнадцать легионов здесь и в Аполлонии. Пять менее опытных останутся охранять Западную Македонию. Три в Аполлонии, два здесь. Тебе будет кем командовать, Октавиан.

— Ты хочешь сказать, что охраной займутся мои легионы.

— Если твои самые неопытные, то да, — огрызнулся Антоний.

— Значит, тринадцать маршевых легионов составят восемь твоих и пять моих. Тогда четыре легиона Норбана, идущие впереди, будут моими, — сказал Октавиан. — У тебя большинство.

Антоний издал короткий лающий смешок.

— Это самая странная война из всех войн! Две армии против двух армий. Я слышал, что Брут и Кассий ладят не лучше нашего.

— При двух командирах с одинаковыми правами всегда так выходит, Антоний. Надо соблюдать равенство. Чуть больше, чуть меньше, но без ощутимого перевеса. Когда ты планируешь выйти?

— Через рыночный интервал. А через шесть дней после меня выйдешь ты.

— Как у нас с провиантом? Сколько зерна?

— Хватит, но не для долгой войны, ибо ни в Греции, ни в Македонии мы ничего не достанем. И там и там шаром покати. Эти края ждет голод.

— Тогда, — задумчиво сказал Октавиан, — Бруту и Кассию надо вести с нами войну методом Фабия, так? Избегать решительного сражения и просто ждать, когда мы вконец отощаем и вымрем.

— Именно. Поэтому мы навяжем сражение, одержим верх и будем есть их запасы.