Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910-1918 - Джордж Уильям Бьюкенен

Мои собственные усилия были направлены на примирение – насколько это возможно – противоречащих друг другу взглядов и интересов обоих правительств, но моя задача осложнялась тем, что среди членов российского кабинета не существовало единства и общей ответственности. Ясные и определенные уверения, данные мне главой кабинета относительно отзыва русских войск, как я только что показал, совершенно не принимались во внимание его коллегами. Причины такого необычного поведения стали мне понятны лишь несколько месяцев спустя, когда в парламент должна была быть представлена «синяя книга» по Персии. Передавая Сазонову, как это принято в дипломатической практике, черновые варианты моих докладов, я постарался смягчить в них отчет о моих переговорах с господином Коковцовым, чтобы это не выглядело так, что он не сдержал данного обещания. Сазонов, который был полностью осведомлен о том, что и как происходило, сразу же упрекнул меня за то, что я обратился к председателю Совета министров по вопросу, который касался исключительно министра иностранных дел.

Поскольку только министр или, в его отсутствие, заместитель министра несет ответственность перед императором за направление внешней политики России, Сазонов решительно возражал против публикации в «синей книге» моих разговоров с главой кабинета о делах его ведомства. Я совершил ошибку, заявил он, обратившись к председателю Совета министров по вопросу о Персии, и, давая мне обещания, Коковцов превысил свои полномочия. Я возразил, что российский посол в Лондоне часто обсуждает внешнюю политику с премьер-министром, и, поскольку это вопрос жизненно важный для отношений между двумя странами, вполне естественно, что я обратился к председателю Совета министров, тем более что заместитель министра иностранных дел, не будучи членом кабинета, не может говорить так же ответственно, как глава правительства. Хотя Сазонов никогда не возражал против подобных действий с моей стороны, когда во главе правительства был его деверь, Столыпин, он только ответил, что, в отличие от Великобритании, Россия – не парламентская страна и что председатель правительства не может контролировать российскую внешнюю политику.

Что касается иных дел, с которыми мне пришлось в том году разбираться, наиболее важным был вопрос о притязаниях России на право расширить зону своей морской юрисдикции с трех до двенадцати миль. В январе и марте в Думе были представлены законопроекты, запрещавшие иностранным судам ловить рыбу в пределах двенадцати миль от берегов Архангельской губернии и Приамурья. Так как эти требования противоречили всемирно признанной практике и принципам международного законодательства, я получил указания заявить протест. В ответе на этот протест российское правительство заявило, что вопрос о протяженности территориальных вод может регулироваться как договорами между странами, так и международным законодательством, а когда он определяется последними, граница территориальных вод может зависеть от обычаев, прав на рыбную ловлю, уголовного или гражданского законодательства, требований заинтересованных кругов. Так, Россия не связана обязательствами по каким-либо договорам, протяженность ее территориальных вод, с точки зрения международного законодательства, может определяться только дальнобойностью ее береговых орудий, которая составляет двенадцать миль. Она, однако, предлагала передать этот вопрос на рассмотрение третьей мирной конференции, которая должна была состояться Гааге в 1915 году. Выражая желание обсудить на международной конференции закон о протяженности территориальных вод, мы приложили к этому условие, что до тех пор, пока такая конференция не выработает решения, русское правительство не должно чинить препятствий британским судам за пределами существующей трехмильной границы без предварительного соглашения с нами. В разговоре со мной на эту тему Столыпин заявил, что российское правительство не может согласиться на подобные условия, поскольку, по мнению их юристов, в международном праве нет правила, которое запрещало бы России действовать, как она намеревалась. Поэтому единственное, что он мог мне обещать, – это отложить обсуждение данного законопроекта в Думе до осени.

Состоятельность аргументов, выдвинутых российским правительством в поддержку своих требований, была оспорена в ряде нот, в одной из которых указывалось, что в официальной ноте российского правительства, отправленной в октябре 1874 года на имя лорда Лофтуса, признавалось, что три мили – граница морской юрисдикции государства и что вопрос о такой юрисдикции «rentre dans la catègorie de celles, qui dans l’intèrêt des bonnes rèlations internationales, il serait dèsirable de voir règlèes par un commun accord entre les Etats».^[59]

В июне законопроект, касавшийся Приамурья, прошел как в Думе, так и в Государственном совете, и Япония сразу же заявила протест против его применения. Но обсуждение законопроекта о рыбной ловле в Архангельской губернии так и не дошло до голосования. Хотя правительство отказалось его отозвать, оно не делало ничего, чтобы ускорить его прохождение, а так как значительное число депутатов не настаивали на мерах, которые могли бы вызвать трения с Великобританией, законопроект в конце концов умер естественной смертью.

В одном из разговоров с председателем Государственного совета, в ходе которого мы обсуждали претензии России на расширение ее территориальных вод, я воспользовался случаем, чтобы настоять на скорейшем рассмотрении двух других нерешенных вопросов. Господин Столыпин воскликнул: «Вы сегодня не в ударе, господин посол! Вы предлагаете мне уже третий неприятный вопрос!» Господин Столыпин был прав. Времена были непростые, и в первый год моей службы в Санкт-Петербурге постоянно возникали неприятные вопросы, о которых я должен был делать представления русскому правительству.

Один из них – довольно типичный – заслуживает отдельного упоминания.

В начале апреля российская пресса опубликовала отчет о судебном процессе над бывшим служащим морского министерства, которого обвиняли в том, что в 1903 году он продал книгу секретных сигналов капитану Калтропу, военно-морскому атташе британского посольства, а затем в 1909 году передал следующую книгу сигналов вместе с другими секретными документами его преемнику, капитану Орби Смиту. В ходе расследования этот человек, Поваже, признал, что пытался продать книгу сигналов капитану Калтропу, однако тот отказался ее купить. Он также показал под присягой, что никогда в жизни не видел капитана Смита. Суд признал его виновным по обоим пунктам обвинения, но так как по первому пункту он освобождался от наказания по закону об истечении срока давности, то был приговорен только по второму пункту – к двенадцати годам каторжных работ.

Я сразу же выступил с протестом. Я указал, что судебные власти не известили, как они были обязаны, посольство о том, что в ближайшее время должен состояться процесс, на котором будут выдвинуты серьезные обвинения против британского военноморского атташе, и, дав слово чести, что во всей этой истории нет ни капли правды, я потребовал от исполняющего обязанности министерства иностранных дел опубликовать официальное dèmenti (опровержение – фр.) необоснованных утверждений, сделанных некоторыми свидетелями обвинения. Признав, что судебные власти должны были известить посольство о предстоящем процессе и пообещав поставить императора в известность о том, что я сказал, господин Нератов, вместо опубликования официального опровержения от имени российского правительства, просто передал в печать сообщение о том, что британский посол в категорической форме отрицает факт проведения каких-либо переговоров между капитаном Орби Смитом и Поваже. Император, который как раз на следующий день давал аудиенцию нашему военному атташе, полковнику Уиндему, заявил, что полностью удовлетворен моими заверениями и, со своей стороны, считает инцидент исчерпанным. Несмотря на мои неоднократные протесты в адрес российского правительства, а также на имевшиеся у нас доказательства того, что капитана Смита не было в Санкт-Петербурге в те два дня, когда, по утверждению обвинения, Поваже приходил к нему на квартиру, никаких других извинений капитан Смит так и не получил.