Жестокий континент - Кит Лоу

Все это пришлось осуществлять в атмосфере негодования и ненависти. Немцев повсюду ненавидели за то, что они развязали войну. Ненависть проявлялась и к другим народам – в некоторых случаях она просто вновь пробудилась – благодаря событиям предыдущих шести лет: греки против болгар, сербы против хорватов, румыны против мадьяр, поляки против украинцев. Начали вспыхивать братоубийственные конфликты, основанные на различных социальных и политических концепциях того, как должно выглядеть новое общество после войны. Они просто добавились к разногласиям, уже существовавшим между соседями, которые пристально следили за поведением друг друга во время войны. По всей Европе коллаборационисты и участники Сопротивления по-прежнему жили бок о бок в местных сообществах. Преступники, совершавшие зверства, растворились среди населения, когда жертвы гитлеровского режима стали возвращаться из плена. Коммунисты и фашисты смешались с населением, имеющим более умеренные политические взгляды, равно как и те, кто потерял всякую веру в политику. В бесчисленных городах и деревнях военные преступники жили рядом с теми, кому непосредственно причинили вред.

Присутствие союзников в такой обстановке часто возмущало местных жителей, многие обладали приоритетами, отличными от тех, что были у их военных гостей. После окончания сражений союзникам постепенно стало приходить в голову, что они сидят на бомбе замедленного действия. Вот фраза, которая повторяется в рапортах и меморандумах союзников в 1945 г.: если война, вероятно, выиграна, то мир все еще может быть утрачен.

В декабре 1944 г., находясь с визитом в Греции, помощник Госсекретаря Дин Ачесон написал краткий меморандум Гарри Хопкинсу, специальному помощнику президента Рузвельта, в котором предупреждал о возможной кровавой бойне, ожидающей Европу, если ее восстановление не будет осуществлено быстро. Освобожденные народы, писал он, «самый легко воспламеняемый материал в мире. Это бойцы. Они вспыльчивы и беспокойны. Они перенесли невыносимые страдания». Если союзники не постараются накормить их, восстановить здоровье и активно помочь возрождению социальных и нравственных структур их стран, за этим последует «разочарование», «смятение и беспорядки» и, наконец, «свержение правительств». Этот сценарий уже начал разворачиваться в Югославии и Греции. Ачесон опасался, что такие сценарии будут множиться по всему континенту и вызовут гражданскую войну в масштабе Европы.

Всего через несколько недель после победы союзников папа Пий XII также выступил с предупреждением о том, как хрупок вновь обретенный мир. В обращении к Священной коллегии кардиналов он заявил, что война создала «толпы обездоленных, утративших веру и надежду, разочарованных людей», которые готовы «раздуть революцию и беспорядок, нанятые тиранией не менее деспотичной, чем те, свержение которых они планировали». Хотя он и не обозначил эту деспотическую тиранию, было ясно, что он имеет в виду сталинский советский режим, который уже запустил процесс прихода к власти коммунистов в нескольких государствах Центральной и Восточной Европы. Папа поддержал право малых народов на сопротивление введению новых политических или культурных систем, но признал, что продвижение к истинному и долгому миру между и внутри народов займет много времени – «слишком много для стремления человечества к порядку и спокойствию».

К сожалению, помимо всего прочего, западные союзники не располагали временем. Столкнувшись с колоссальными задачами, которые перед ними встали, они оказались не способны справиться с послевоенными проблемами Европы с должной оперативностью и во избежание дальнейшего кровопролития. Их ответ на физическое разорение был ничтожен – в общем-то неудивительно, учитывая размах разрушений – пришлось в первую очередь, восстанавливая пути снабжения на всем континенте, ограничиться просто расчисткой дорог и реконструкцией транспортных узлов. Такой же недостаточной была их реакция и в отношении гуманитарного кризиса: континент отчаянно нуждался в продовольствии и лекарственных средствах на протяжении еще нескольких лет, а перемещенные лица, особенно «не имеющие гражданства» евреи и поляки, томились в лагерях в ниссеновских бараках (сборно-разборный барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа, впервые использован во время Пeрвой мировой войны в качестве временной армейской казармы или хозяйственной постройки, назван по имени автора – подполковника П. Ниссена. – Пер.) до 1950-х гг. В еще более ничтожной форме выразился отклик на кризис морали. Оказалось, просто невозможно оперативно обнаружить всех военных преступников и сместить всех скомпрометировавших себя лидеров из власти, задержать их, собрать против них свидетельские показания, судить, учитывая хаос, царивший в 1944–1945 гг.

В атмосфере насилия и неразберихи конца войны неудивительно, что люди решили взять закон под свой контроль. Они ничего не могли сделать, чтобы изменить ситуацию с физическим разорением или человеческими потерями, но верили, что, по крайней мере, можно устранить некоторые нравственные диспропорции. Эта вера в большинстве случаев оказалась всего лишь фантазией, поскольку основывалась на поиске удобных козлов отпущения и отношении к целым группам населения, объединенным общей виной за преступления нескольких людей. Таким образом, к панораме ущербной нравственности, которую повлекла за собой война, добавилось новое преступление – месть. Об этом речь пойдет в следующей части этой книги.