Летоисчисление от Иоанна - Алексей Иванов

Москва встречала Преображенье колокольным звоном. В чистом небе носились стрижи. Умытые ночным дождём, на церквях нежно серебрились чешуйчатые луковицы лемеховых главок.

С рассвета у ворот подворья митрополита собралась толпа нищих, калек, попрошаек, воров и прочей городской сволочи. На праздники митрополит подавал милостыню. В ногах толпы вертелись и гавкали собаки. Ждать подаяния попрошайкам пришлось долго, и терпение их истощилось. В крытые ворота застучали кулаки.

— Слуги Божьи! Подайте убогим в праздник!

— Подайте увечным!

— С утра ждём! Подайте!

По проулку, куда выходили ворота митрополита, в праздники никто не ездил и не ходил. Москва знала, какая свора здесь рыщет за поживой. Лишь запоздавший нищеброд, ухмыляясь, ковылял к толпе.

— Да кто вам подаст, теребени кабацкой? — издалека нагло закричал он. — Рылом не вышли, срамота!..

Кто-то из попрошаек повернулся на эти крики, оскорблённый.

— Подают чистым да румяным! — не унимался нищеброд, приближаясь. — А вы своё сами берите!

Нищеброд поднял ком земли и швырнул в ворота митрополита.

Толпа сообразила, к чему её подзуживают. Свирепея, замолотила в тесовые створки ворот палками. Камни полетели через высокий забор в окна митрополичьего терема.

Нищеброд и сам подобрал из канавы драный лапоть и запустил им через ограду. Нищеброд был русским царём Иоанном IV.

Любой своей мысли Иоанн отдавался до самозабвения. Если он — Исус, то явиться к митрополиту за правдой он должен как нищеброд. А если он — нищеброд, значит, должен ненавидеть сытого митрополита.

Одна створка ворот приоткрылась, и толпа попрошаек ломанулась в прозор. Но широкой грудью коня голытьбу вытолкнул назад воевода Иван Колычев. Он выезжал с плетью в руке. Ворота за его спиной тотчас закрылись.

Колычев на коне бесстрашно врезался в толпу нищих и принялся стегать плетью направо и налево.

— Распоясались, стервецы? Ну дак я вас подпояшу! — рычал он, — Получай подаяние к празднику! Получай милостыню! — Колычев выискивал самых бесстыжих. — И тебе науку впроводку! И тебе, плешивый! И тебе, ворюга!..

Нищие вопили, пригибаясь, закрывались руками от плети, уворачивались и разбегались в разные стороны, роняя и топча друг друга. Завизжала смятая ногами собака.

В неразберихе мечущейся толпы Иоанн вдруг оказался прямо перед Колычевым, который уже занёс плеть для удара.

— Да ты что, воевода?.. — обомлел Иоанн.

— И тебе, разбойник! — ответил Колычев, полосуя царя плетью.

Иоанн повалился на землю больше от потрясения, чем от плети. На Иоанна повалились другие нищеброды. Иоанн хотел подняться, но его сбивали обратно. Вор ловко сдёрнул с него шапку. Кто-то наступил Иоанну на спину, кто-то — на руку. Его пнули в висок, и в его глазах всё поплыло и перекувырнулось.

Створка ворот митрополичьего подворья снова приоткрылась, и на улицу выскочила растрёпанная Маша. Створка за ней захлопнулась.

— Дядя Иван!.. Господи!.. Люди же!.. — отчаянно кричала Маша.

Колычев вертелся на коне, расшвыривая оставшихся попрошаек. Маша увидела Иоанна, лежавшего в грязи, как ворох тряпья. Рядом, вздрагивая, лежала помятая собака. Маша бросилась к Иоанну.

Поддельный калека, отбежав от Колычева, вытащил из-под опояски нож и метнул его в воеводу. Колычев отпрянул. Маша в это время упала на колени перед Иоанном, и нож, свистнув, вонзился в ворота над её головой.

Колычев яростно хлестнул плетью теперь уже своего коня, разворачиваясь к разбойнику. Поддельный калека отшвырнул костыль и кинулся к повороту проулка. Колычев помчался вслед за ним.

Маша, не заметив ножа, перевернула Иоанна лицом вверх.

— Живой ли ты, дедушка? — с ужасом спросила она.

Иоанн что-то невнятно промычал.

— Эй, люди! — закричала Маша в закрытые ворота. — Дядя Еремей! Дядя Илидор! Тут дедушку затоптали! Помогите!..

Ворота опять приоткрылись, и на опустевшую улочку, оглядываясь, вышли два монаха.

— В дом его надо, дяденьки! — плачуще сказала им Маша.

Монахи брезгливо наклонились над Иоанном.