Кассия - Татьяна Сенина

Он вскочил, выбежал из комнаты, спустился по лестнице, прыгая через две ступени, и, едва не сбив с ног горничную, вылетел из дома и бросился в конюшню. Геракл, уже вдоволь насладившись ячменем, дремал в стойле и удивленно помотал головой, когда конюх вновь принялся седлать его. Акила погонял коня всю дорогу и, только завидев белые стены знакомого особняка, перевел дух и немного отпустил поводья. Маргарита, вытрясавшая на дворе круглые шерстяные коврики, увидев гостя, всплеснула руками и, побросаав коврики, побежала в дом. Молодой человек последовал за ней и, смущенный, поднявшись на крыльцо, остановился перед дверью. Вдруг она распахнулась: на пороге стояла Марфа.

– Здравствуй, господин Акила, – сказала она с улыбкой. – Хорошо, что ты так скоро воротился. Входи.

На его щеках показался румянец. Он проследовал за хозяйкой в гостиную и там, когда она повернулась и взглянула на него чуть вопросительно, шагнул вперед и сказал:

– Госпожа, два с лишним года назад я не ошибся, когда попросил у тебя руки твоей дочери. Но я ошибся в том, рука какой из твоих дочерей мне на самом деле нужна. Теперь я осознал свою ошибку и хочу ее исправить, если ты позволишь мне это.

В засиявших глазах Марфы блеснули слезы.

– Конечно, мой дорогой, – улыбнулась она. – Лучшего мужа для Евфрасии я не могла и желать.

…Свадьбу отпраздновали в январе, и молодые почти сразу уехали из столицы, чтобы жить попеременно в имении то у Акилы, то у Евфрасии. Марфа совершенно успокоилась относительно будущей судьбы их фракийских владений: теперь было, кому позаботиться о них, – Акиле исполнилось уже двадцать пять, он хорошо разбирался в хозяйственных делах, и с таким мужем не страшно было отдавать в руки младшей дочери бразды управления большим имением. Маленькая хозяйка сияла; уезжая, она обещала матери «скоро-скоро народить много-много внуков» для нее…

Кассия надеялась, что сестра исполнит свое обещание, и понимала, что тогда мать, конечно, уедет жить во Фракию и нянчить внуков, обе дорогих ей женщины наконец-то будут счастливы, а вот она сама… До конца занятий со Львом оставалось около трех месяцев, подходило время принимать постриг, но Кассия не знала, в какой монастырь поступить. Студийский игумен называл несколько обителей, с чьими настоятельницами или насельницами состоял в переписке, – среди прочих монастырь на острове Принкипо, Гортинскую и Клувийскую обители, где монахини сохраняли православие и не общались с иконоборцами, – но при этом не советовал Кассии ничего определенного, оставляя свободу выбора. Конечно, надо было бы посетить указанные Студитом обители и посмотреть на тамошнюю жизнь, но девушка боялась ехать: насколько когда-то, в ранней юности, ею владели восторженные мечтания о том, как она поступит в монастырь и будет жить в безусловном послушании и трудах ради Бога, настолько теперь ею овладели опасения. Нет, она не боялась ни подвигов, ни трудов, ни самоограничения, ни постов – ее страшило другое.

«Я отказалась ради небесного Жениха от жениха земного, причем такого, в котором нашла бы настоящего друга, о каком всегда мечтала, – но неужели затем, чтобы провести всю жизнь среди людей… с которыми нельзя будет даже поговорить о том, что я столько лет изучала?» Кассия знала, что далеко не в каждом монастыре, тем более не в каждом женском, она найдет тех, с кем можно было бы беседовать о диалогах Платона или о символических толкованиях Гомеровских поэм… а даже если б и нашла, они, скорее всего, сочтут такие беседы излишними для монахов. «Зачем же, в таком случае, мне нужно было изучать всю эту философию? Зачем отец Феодор благословил меня на это? Чтобы я потом не пожалела? Но если я окажусь среди сестер, у которых на уме только псалмы и жития святых… я, пожалуй, еще быстрее пожалею – если не о том, что оказалась в таком окружении, так о том, что потеряла несколько лет на изучение предметов, которые мне не понадобятся… А скорее всего, и о том, и о другом!..»

Наконец, в мае она решила съездить на Принкипо и посмотреть тамошний монастырь: всё-таки в нем постригались в основном женщины из знатных семей, а значит, можно было не опасаться, что нравы там слишком грубы. Курс философии был окончен; конечно, они со Львом изучили не всех философов и направления, какие существовали у эллинов, но дальнейшие занятия она могла продолжать при желании и сама. Учитель пообещал к ее возвращению в Город составить план, по которому она могла бы дальше продолжить свое образование.

Принцевский монастырь по праву считался одной из богатых и привилегированных женских обителей: каменные здания, где каждая насельница имела отдельную келью; большой светлый храм, богато украшенный фресками, не пострадавшими от иконоборцев; прекрасный сад, виноградник, огород, козы, гуси и куры; обитель украшали пруд и цветники; в главном здании монастыря располагались маленький скрипторий и библиотека. По приезде Кассию провели к игуменье, и девушка попросила позволения пожить у них, посмотреть на здешнюю жизнь, поработать вместе с сестрами. Игуменья приняла ее с радостью и сразу выделила ей отдельную келью в монастырской гостинице. Кассия отпустила горничных, велев им приплыть за ней через три недели.

– Ах, госпожа! – сказала Маргарита, утирая слезы. – Тут так хорошо, так красиво, что ты, наверное, захочешь остаться… Вот мы приедем, а ты и скажешь, что уже всё!

– Ну, не так сразу, – улыбнулась девушка. – В любом случае еще кое-что надо будет уладить дома. И потом… тут красиво, да, но ведь главное не в этом.

На третий день после приезда Кассия познакомилась с Мегало, супругой покойного Сигрианского игумена Феофана. Хотя в монашестве ей дали имя Ирина, оно не совсем «прижилось», и ее нередко называли по-старому, особенно давние знакомые и друзья, в том числе Феодор Студит, который время от времени писал ей. Мегало было за шестьдесят, она провела в обители уже почти сорок четыре года и с того дня, когда Феофан привез ее сюда, ни разу не покидала острова. От игумена Феодора Кассия знала, что Мегало была родом из Константинополя и происходила из очень знатной и богатой семьи, была образованна и умна, и потому девушке было особенно интересно поговорить с ней о том, как складывалась ее монашеская жизнь. Монахиня была уже слишком немощна для телесных трудов и бо́льшую часть времени проводила в молитве или чтении. Когда вечером она сидела на лавочке в монастырском саду, Кассия подошла, поклонилась, и сказала, что знает о ней от Студийского игумена и хотела бы немного побеседовать. Та была рада услышать о Студите, расспросила Кассию, как жилось игумену в столице во время мятежа, и что слышно о нем теперь. Феодор был на Принкипо три года назад, и они повидались, но Мегало не решилась много расспрашивать его. С тех пор она получила от игумена несколько кратких писем и не осмеливалась слишком часто беспокоить его, хотя Трифонов полуостров находился совсем недалеко. Впрочем, вести о жизни Феодора так или иначе быстро доходили до островов, как и его поучения, которые студиты записывали и размножали, однако Мегало всегда рада была услышать об исповеднике что-нибудь еще. Кассия рассказала, что знала, и принялась расспрашивать монахиню о том, как устроена здешняя монастырская жизнь, что читают сестры и чем занимаются. Картина вырисовывалась обычная: молодые сестры посылались в основном на хозяйственные работы, способные к пению и чтению были заняты в церкви за богослужениями; трудившимся на хозяйственных послушаниях удавалось попадать в храм, конечно, далеко не на все службы; перепиской книг в монастыре занимались, но мало; библиотеку составляли творения святых отцов и книги Священного Писания, из светских произведений тут были только несколько трактатов по медицине и сельскому хозяйству.