Великие завоевания варваров - Питер Хизер

Стресс проявляется в наши дни в том числе в феномене возвратной миграции. При пристальном рассмотрении станет ясно, что все современные потоки характеризуются возвращением существенной части иммигрантов на родину. Опять-таки, у нас слишком мало сведений о том, как обстояла ситуация в 1-м тысячелетии, но некоторые аспекты эпохи викингов говорят о том, что этот феномен тоже имел место. На начальных этапах экспансия скандинавов была нацелена на обогащение, с помощью торговли или грабежей или и того и другого. По достижении цели приходилось принимать решение о том, что с этим богатством делать дальше. Некоторые предпочитали остаться на новом месте на востоке и западе (о чем говорят ранние поселения в Северной Шотландии и на островах), другие возвращались с нажитым добром в Скандинавию и в конечном итоге перевернули политический строй Балтики. Памятуя об этом примере, я (как и другие) готов поверить сообщениям о том, что некоторые англосаксы тоже в конечном итоге предпочли вернуться на континент^[694].

Со стрессом, вызванным миграцией, связана и другая проблема, которую, к счастью, мы можем рассмотреть подробнее, – это влияние на модель передвижения укоренившейся привычки к перемещению. В современных потоках традиция повышенной мобильности часто играет ключевую роль, определяя, какие именно индивиды в той или иной группе будут склонны к повторному переселению. Те, кто снялся с места один раз, более склонны к повторной миграции, и, что довольно странно, эта привычка переходит от поколения к поколению. Дети и внуки мигрантов скорее снимутся с места, чем другие люди. Традиция личной или семейной мобильности порождает готовность попытаться решить свои проблемы или открыть новые возможности путем переселения. При должной мотивации кто угодно будет готов переехать, но те, у кого сложилась миграционная привычка, принимают такое решение легче и быстрее.

Действие этого фактора прослеживается как минимум на двух разных уровнях в 1-м тысячелетии. Во-первых, как минимум два из более обширных миграционных потоков (вельбарские и пшеворские германцы во II и III веках и ранние славяне триста лет спустя) включали в себя сообщества, чьи земледельческие методы не могли поддерживать плодородие земли дольше чем одно-два поколения. Общая локальная мобильность была нормой жизни для этих групп, и есть причины полагать, что эта хаотическая экспансия типа «волна продвижения» со временем превратилась в направленный миграционный поток, когда оставшиеся на старых землях начали получать сведения о том, какие возможности доступны в новых, далеких территориях. Во-вторых, более специфическая форма тяготения именно к дальним перемещениям сформировалась у ряда народов 1-го тысячелетия. Готы тервинги IV века примечательны тем, что большинство из них в 376 году решили искать убежища в Римской империи. Но на это решение во многом повлияли воспоминания о недавних миграциях. Та же самая группа готов захватила земли в Валахии и Молдавии между нижним Дунаем и Днестром за период с 290 по 310 год, а уже через поколение, в 330-х, предприняла попытку уйти на новое место на внешних рубежах Сред не дунайского региона. Дети тех, кто пришел в Молдавию и Валахию в 330-х годах, в 376 году отправились на поиски новой жизни в Римскую империю. Это верно и по отношению ко многим другим народам, втянутым в процессы становления и распада Гуннской империи, одни из которых бежали в Римскую империю во время кризисов 376–380 и 405–408 годов, другие сначала оказались на среднем Дунае под властью гуннов и/или под их давлением и обрели независимость после смерти Аттилы. Готовность северян двинуться в Исландию и Гренландию во второй половине IX века отчасти была вызвана тем фактом, что они являлись непосредственными потомками викингов, иммигрировавших в Шотландию и на острова. На самом деле примеры вроде готов или славян показывают, как переселение, импульс к которому дается общей традицией локальной мобильности, затем порождает более специфическую традицию дальней мобильности, которая стоит за миграцией тервингов на римскую почву в 376 году. Точно так же внутренние мигранты в Европе в конечном итоге создали волну миграции в Северную Америку в XIX веке.

Помимо эмоциональной составляющей остается еще вопрос о финансовых затратах, которые являются важным фактором в расчетах любого мигранта. В 1-м тысячелетии основным способом передвижения, как мы знаем, были пешие переходы с обозом. Транспорт не стоил ничего – не считая утомленных животных, людей и сломанных колес, следовательно, принять участие в переселении могли очень многие. Тем не менее сопутствующие расходы все-таки были, прежде всего потенциальная нехватка еды, ведь, сорвавшись с места, люди уже не смогут вести привычную сельскохозяйственную деятельность. Соответственно, прежде необходимо было собрать как можно больше запасов продовольствия, если позволяли обстоятельства, а значит, классическим временем начала переселения была осень – сразу после сбора урожая этого года, пока еще хватало травы для прокорма быков, тянущих телеги, и других животных. Готы Алариха двинулись в Италию в 401 и 408 годах осенью, готы Радагайса – осенью 405-го. Вандалы, аланы и свевы, пересекшие Рейн в самом конце 406 года, также ушли с земель близ среднего Дуная осенью^[695].

Как обычно, у нас мало сведений о дальнейшем влиянии стоимости миграции, за исключением приведенного общего вывода, но логистические проблемы периодически упоминаются в наших источниках. Прежде всего, продолжительное путешествие делало группы весьма уязвимыми в экономическом ключе. Флавий Константин сумел поставить готов Алариха (теперь под предводительством Атаульфа и Валлии) на колени, моря их голодом в 414–415 годах. К тому времени они питались чем придется, не возделывая полей и не собирая урожай, уже шесть или семь лет. Позже в V веке после распада империи гуннов уцелевшие источники сообщают нам кое-что о логистических стратегиях, применяемых Теодорихом Аманом. Его люди прошли по Балканам в 470-х годах с телегами, груженными посевным зерном, и среди прочих пунктов в его переговорах с Римом значилось обеспечение их пригодной для возделывания землей. Даже на ходу эта группа всегда пыталась установить постоянные экономические связи с балканскими сообществами, а не просто грабила их. Это означает, что местные могли продолжать возделывать землю и выращивать излишки урожая, с которых готы постоянно получали свою долю, а уничтожив их в набегах, последователи Теодориха насытились бы лишь однажды.

Логистический фактор оказывал еще большее влияние на потоки мигрантов, которым требовался не только наземный транспорт. Массовый доступ к морским странствиям стал возможным лишь после появления кают третьего класса на огромных трансатлантических лайнерах второй половины XIX века. До того дорожные расходы существенно ограничивали количество людей, способных принять участие в экспансии заморских земель. И опять-таки, эпоха викингов является тому великолепным примером, лучше прочих представленным в источниках. Корабли были очень дороги, и даже специализированные торговые суда могли увезти лишь небольшое количество пассажиров и их товаров. Таким образом, менее зажиточным викингам приходилось покупать или нанимать корабль в складчину (хотя мне интересно, сколько владельцев продали бы или сдали в аренду свои корабли для откровенно грабительских набегов?) – или же присоединиться к предводителю с более высоким статусом^[696]. Логистические ограничения играли еще большую роль, когда доходило до переселения, для которого были необходимы люди разного положения, да еще и объемистый сельскохозяйственный инвентарь. Одни расходы на переправу через море делают предположение Стентона об этапе массового переселения норвежских крестьян в Данелаг крайне неубедительными. Кто бы стал платить за это, когда на месте уже были покоренные англосаксы, бесплатная рабочая сила? Мы также видим последствия сложностей логистики в исландских поселениях, где каждую миграционную единицу возглавлял представитель высокого класса, предположительно покрывавший большую часть дорожных расходов. Этим же, возможно, объясняется ограниченное количество женщин, участвовавших в норвежском миграционном потоке, – по сравнению с сухопутными переходами изучаемого периода. Анализ современных ДНК указывает на то, что женщины составляли лишь треть иммигрантов, приехавших в Исландию (напрямую или с остановками) из Скандинавии; остальных привозили с более близких Британских островов. Возможно, это свидетельствует о том, что у большинства воинов просто не было средств, чтобы привезти с собой своих скандинавских возлюбленных. С другой стороны, учитывая, что в миграции участвовали довольно состоятельные мужчины, язычники, которые были полигамны, возможно, женщин вскоре стало больше, чем мужчин, когда у каждого викинга появилась не только его подруга из Скандинавии, но и еще пара дамочек из Британии или Ирландии.