День рождения Лукана - Татьяна Александрова

– Что ж, честность твоя похвальна, хотя целомудрие не столь безупречно, как, вероятно, полагает твой супруг.

Полла вспыхнула:

– Нет, ты ошибаешься! Я только читала… случайно…

Его рука заскользила вниз по ее шее. Он приблизился к ней вплотную и нависал над ней своим мощным телом. Полла чувствовала удушливый запах его пота, перебивавший благовония, источаемые его и ее собственными одеждами. Ее смятение усиливалось оттого, что тело ее еще чувствовало боль и само напоминало, что теперь она неразрывно соединена с Луканом. В ужасе она уже не знала, что делать, куда метнуться, но тут послышались торопливые шаги – и рядом с Нероном возник Сенека.

В полутемном проходе лица были видны плохо, но волнения на лице философа нельзя было не заметить. Однако голос его зазвучал как обычно, спокойно и уверенно:

– О чем вы тут беседуете, дети мои?

Нерон опустил руку, которой касался Поллы:

– О чем можно беседовать с супругой поэта? Разумеется, о поэзии… Госпожа… э-э-э… Полла, оказывается, знаток и поклонница поэзии веронца^[82].

– Да, госпожа Полла – весьма ученая молодая особа, – согласился Сенека. – Ей доступны высшие наслаждения человеческого духа. Я думаю, она, как и все мы, жаждет послушать твое пение, цезарь! Не правда ли?

– Да… – почти беззвучно пролепетала Полла, не веря своему спасению.

По проходу вновь зазвучали торопливые шаги, и из-за плеча Сенеки появилось полное гнева лицо Лукана. Щека его дергалась, а глаза горели испепеляющим огнем.

– Что-то мы выбрали неподходящее место для разговоров о поэзии и музыке, – спокойно произнес Сенека. – Пойдемте к гостям, своим уходом мы прямо-таки обезглавили пир. Нехорошо.

Как кончился пир, Полла помнила плохо. Цезарь что-то спел, и без напряжения его голос звучал не так уж отвратительно – все бурно выражали восхищение. Только Лукан почти не пытался скрыть своего дурного расположения духа, зло поглядывая то на Нерона, то на Поллу. На них же то и дело бросала подозрительные взгляды Сабина. Нерон все время подшучивал над Луканом. Сенека пытался вернуть беседу в благопристойное русло, но это у него плохо получалось.

Наконец гости разъехались, служанки приготовили Поллу ко сну. Она пошла в спальню и села на брачное ложе, не решаясь лечь. Лукана долго не было. Наконец он явился, рывком открыв дверь. Лицо его было гневно.

– Говори, что произошло там, в закоулках! – резко спросил он, садясь рядом с ней на ложе.

Полла заплакала и рассказала все почти как было, предусмотрительно умолчав лишь о том, что цезарь касался ее руками.

– Ты лжешь! – заорал Лукан, принимаясь трясти ее за плечи. – Ты сама его завлекла! Ты – лживое отродье проклятого женского племени!

– Нет, нет, поверь, нет! – плача, пыталась убедить его Полла.

– Если я узнаю о твоей измене, я… убью тебя! Слышишь?! – Лукан схватил ее за горло, как будто собираясь придушить. Голос его задрожал, и Полла внезапно, несмотря на свой испуг, прозрела всю глубину его отчаяния, выразившуюся в этой вспышке гнева. Высвободившись, она обвила его руками, прижала к груди его голову, стала целовать прямо в волосы, в темя.

– Мне никто не нужен, кроме тебя! Верь мне! – шептала она.

Лукан некоторое время молчал, не отрываясь от нее. Когда он поднял лицо, по щекам его текли слезы.

– Прости меня, Полла! – сокрушенно произнес он, тяжело вздыхая и как будто отходя от приступа судорог. – Я не хотел… Все мое детство было отравлено ненавистью между родителями, сознанием того, что мать неверна отцу. Он долго терпел это, потом махнул рукой и, не разводясь, стал жить в основном в деревне. Почему он не забрал с собой меня? Или… или он сомневался, его ли я сын?.. Со временем я стал понимать, что происходит у нас в доме. Я ненавидел любовников матери, ненавидел ее саму… И сейчас мне стало жутко при мысли, что то же самое повторится со мной. Сын часто повторяет судьбу отца, я это не раз слышал… Моему отцу ты не понравилась. «Слишком красива и слишком самоуверенна, хоть и молода», – были его слова. Это я настоял на том, чтобы жениться на тебе. Мне тоже никто не нужен, кроме тебя. Только будь мне верна!

Полла молча гладила его по голове, целовала его лицо…

Когда по прошествии многих лет она вспоминала этот случай их совместной жизни и многие последующие, подобные ему, ей по-прежнему было больше жалко его, чем себя, потому что это были извержения переполнявшей его внутренней боли.