Мировая история - Одд Уэстад

Еще в одном смысле христианское наследие тоже сыграло определяющую роль в судьбе европейцев после падения Византии, когда те поверили в то, что они одни владеют им (или в действительности одни, поскольку видели мало смысла среди обычного народа славян, несторианцев или носителей коптского христианства). Даже когда пришлось сойтись с османами в 1500 году, Европа оставила позади ощущение о Средневековье как просто о разрозненных остатках Античности. Европейцы обратили взоры на новые горизонты и новые миры. Тем самым европейцы позднего Средневековья освоили бесконечность в большей степени, чем могли на то рассчитывать. Все-таки подобные свершения требовали времени для своего достижения; в 1500 году было мало свидетельств того, что им принадлежит будущее. По тем контактам, которые они осуществляли с другими народами, превосходства их выбора совсем не просматривалось. Португальцы в Западной Африке могли манипулировать коренными народами по своему собственному разумению, отбирая у них золотую пыль и рабов, но в Персии или Индии они встретили великие империи, зрелище которых часто ослепляло их.

В полутьме зари современности лучшим ключом к познанию сути первой цивилизации Европы остается вес религии. Религия в значительной степени обеспечивала стабильность культуры, постепенно подвергавшейся коренному изменению. Но за исключением кратчайшего срока процессы перемен для большинства европейцев XV века остались незамеченными. Для всех людей главным определителем хода их жизни служила все еще медленная, но постоянно повторяющаяся смена времен года, ритм которой определял порядок работы и отдыха, нищеты и процветания, распорядка жизни дома, в цеху и учебы. Английские судьи и университетские учителя до сих пор работают весь год, изначально разделенный по потребности участия в сборе урожая.

Только в совершенно конкретной, долгой перспективе мы можем справедливо говорить о веках, в течение которых все это продолжалось, и о веках «революционных» изменений. Действительно революционные изменения, даже самые очевидные из них, как рост города, начало чумы, смещение одного благородного рода другим, сооружение собора или разрушение замка – все они происходили на удивительно неизменном внешнем фоне. Очертания полей, возделывавшихся английскими крестьянами в 1500 году, оставались такими же, какими их видели чиновники, составлявшие «Книгу Судного дня» больше 400 лет назад, а когда чиновники пришли навестить монахинь Лакокского аббатства, чтобы ликвидировать их дом в 1530-х годах, они обнаружили, к своему изумлению, что эти аристократические особы все еще общаются между собой на нормандско-французском наречии, обычно использовавшемся в благородных семействах тремя веками раньше.

О такой мощнейшей инерции надо помнить всегда; она выглядит тем более впечатляющей и авторитетной на фоне мимолетности жизни подавляющего большинства мужчин и женщин Средневековья. Только в очень толстом культурном слое такого общества может прорасти будущее человечества. Ключ к отношениям того будущего с прошлым может находиться в фундаментальной христианской двойственности этой жизни и мира, земной и небесной. Эта двойственность оказалась возбудителем огромной ценности, в конце концов утвердившейся в мирской жизни в качестве нового решающего инструмента, противопоставлением того, что существует и что может появиться, идеала и действительности. В нем христианство спрятало сущность, которую предстояло использовать против самой себя, так как в конце появится возможность независимой решающей позиции, с полным отрывом от мира Фомы Аквинского и Эразма Роттердамского, известного обоим. Хотя идея автономного критицизма будет зарождаться постепенно; ее можно будет проследить во многих отдельных набросках между 1300 и 1700 годами, но они только помогут показать еще раз, что острые разделительные линии между средневековым и современным являются вопросами описательного удобства, а не исторической действительности.