Азенкур - Бернард Корнуэлл

— Деревенские тебя не выдадут, — уверил Хука священник.

— Почему?

— Меня боятся. Я ведь могу отправить в ад, — мрачно ответил тот.

Отец Мишель любил поболтать с Хуком, чтобы вспомнить английский. Однажды, подрезая грушевые деревья за домом, Хук сбивчиво рассказал ему, что слышит голоса.

— Может, дьявольские нашептывания? — предположил священник, перекрестившись.

— Сам того боюсь, — признался Хук.

— И все-таки вряд ли, — тихо произнес отец Мишель. — Не много ли веток срезаешь?

— Дерево уж больно заросло. Надо было обрезать еще прошлой зимой, а теперь точно не повредит. Вам ведь нужны груши? Значит, нельзя, чтобы дерево дичало. Тут надо резать и резать, а когда покажется, что хватит, — убрать еще столько же!

— Резать и резать, да? Если на следующий год останусь без груш, буду знать, что ты послан дьяволом.

— Со мной говорит святой Криспиниан, — продолжил Хук, отсекая еще ветку.

— С Божьего соизволения, — вновь перекрестился священник. — Значит, с тобой говорит сам Господь. Хорошо, что со мной никто не говорит.

— Хорошо?..

— Те, кто слышит голоса, или святы, или годны на костер.

— Я не святой, — ответил Хук.

— Зато тебя избрал Господь. А выбор у Него порой странен, — засмеялся отец Мишель.

Священник беседовал и с Мелисандой. Тогда Хук узнал, что она родилась от сеньора — кюре назвал его сеньор д'Анфер — и молоденькой служанки.

— Твоя Мелисанда — незаконная дочь вельможи, рожденная на беду, как многие.

Высокородный отец устроил девушку послушницей в монастырь, где ее поставили мыть посуду на кухне.

— Вот так господа и прячут грехи, — горько заметил отец Мишель. — Запирают незаконных детей в тюрьму.

— В тюрьму?

— Она не хотела в монастырь. Знаешь ее имя?

— Мелисанда.

— Мелисандой звали королеву Иерусалима, — улыбнулся отец Мишель. — А твоя Мелисанда тебя любит.

Хук не ответил.

— Береги ее, — строго наказал кюре на прощание, когда Хук с Мелисандой двинулись дальше в путь.

Шли переодетыми. Чтобы скрыть широкие плечи Хука, отец Мишель дал ему белый балахон кающегося грешника, а в руки сунул трещотку из трех кусков доски на кожаном шнуре, как у прокаженных. Мелисанда, в таком же в белом балахоне и с неровно остриженными волосами, шла впереди лучника, словно они были пилигримами, бредущими на северо-запад в поисках исцеления. Жили милостыней, которую крестьяне бросали издалека, опасаясь подходить к Хуку — тот звуками трещотки неустанно оповещал всю округу о проказе. Шли по-прежнему осторожно, избегая больших селений и держась подальше от дымного пятна, клубившегося вокруг Амьена. Спали в лесах, в хлеву, в стогах, их поливали дожди и согревало солнце, а в один из дней, на берегу реки Канш, они стали любовниками. Мелисанда после этого молчала, однако льнула к Хуку, и тот не замедлил вознести благодарственную молитву святому Криспиниану, который, по обыкновению, не ответил.

На следующий день дорога повела их на север, через поле между двумя лесными опушками. На западе за деревьями маячила небольшая крепость, справа виднелась полуразрушенная избушка лесника, поросшая мхом. Переливалось колосьями ячменное поле под ветром, переливалась над ним песнь жаворонков, и Хук с Мелисандой задремали, сморенные зноем позднего лета.

— Что вы здесь делаете? — раздался вдруг резкий оклик.

Богато одетый всадник с соколом на руке смотрел на них с опушки леса. Мелисанда, встав на колени, смиренно склонила голову:

— Я веду брата в Сен-Омер, господин.

Всадник, принадлежал он к господам или нет, заметил трещотку Хука и резко отвернул коня.

— Зачем?

— Попросить благословения у святого Одомара, господин. — Отец Мишель сказал им, что в Сен-Омер, стоящий рядом с Кале, стекается немало паломников, ищущих исцеления у святого Одомара, и упоминать Сен-Омер намного безопаснее, чем признаваться, что идешь в завоеванный англичанами Кале.

— Храни вас Бог, — нехотя пробормотал всадник и бросил на землю монету.

— Господин! — окликнула его Мелисанда, и тот осадил коня.

— Что?

— Как называется это место, господин? И далеко ли до Сен-Омера?

— День пути, а то и больше. — Всадник подобрал поводья. — И что за нужда знать названия? Вы о здешних местах никогда не услышите!

— Конечно, господин.

Всадник, глянув на Мелисанду, пожал плечами.

— Вон та крепость, — показал он на запад, где за деревьями виднелась стена с бойницами, — зовется Азенкур. Желаю исцеления твоему брату. — Он пришпорил коня и поскакал дальше по ячменному полю.

До Кале путники добрались к концу четвертого дня. Шли медленно, стараясь не наткнуться на французские дозоры вокруг занятого англичанами города. На мост, от которого начиналась городская дорога, они ступили только ночью, и их сразу окликнула стража.

— Я англичанин! — крикнул Хук и, держа Мелисанду за руку, осторожно ступил в освещенное факелами пространство перед ведущими на мост воротами.

— Откуда ты, парень? — спросил седой воин в плотно облегающем голову шлеме.

— Мы бежали из Суассона.

— Бежали из… — Воин, шагнув вперед, вгляделся в Хука и его спутницу. — Боже милостивый! Входите, входите.

Хук переступил порог калитки, вырезанной в створке ворот, и они с Мелисандой оказались на территории Англии, где он считался преступником вне закона.

Святой Криспиниан сдержал обещание — Хук вернулся домой.