Антуан Де Сент-Экзюпери. Небесная птица с земной судьбой - Куртис Кейт

Страшная летняя жара наконец-то начала спадать к тому времени, когда Антуан возвратился в Алжир, но это принесло ему слабое облегчение и не спасло от душевного мрака, куда он погружался. Вновь его угнетала преобладавшая атмосфера ссор и интриг: их было так много вокруг… Ему не удавалось сконцентрироваться на работе над «Цитаделью». Его переживания повлияли даже на почерк, который в тот период становится настолько неразборчив, что все попытки расшифровывать листы рукописи после его смерти не дали результатов. Даже страницы, отпечатанные в Нью-Йорке, теперь вызывали у него сомнения, на него накатывали приступы растерянности, несобранности, столь тяжелым был его настрой. Более, чем когда-либо, он испытывал беспокойство по поводу своей прозы, ощущая страстную, порой тираническую потребность заставить друзей просмотреть написанное им. Когда настал черед для Нелли де Вог приехать в Алжир, как члену вспомогательного воинского подразделения «Свободной Франции», ей пришлось проглотить сотни страниц «Цитадели» за один длинный, почти безостановочный прием, а заодно пару бензедриновых таблеток, чтобы не заснуть.

Душевный мрак, окутывавший Сент-Экса, – не просто результат скорбного озлобленного воображения. Андре Моруа вскоре обнаружил, что в том нравственном заточении, в котором пребывал его друг, хватало места для всех. Приехал в Алжир и Адриен Тиксье (где он стал членом временного правительства). Де Голль был слишком хорошо информирован об их совместном нежелании присоединиться к его нью-йоркской фракции. Бурбонская Горькая Полынь (так его прозвали среди англо-американцев) не испытывал никакого желания ничего забывать. Когда Моруа попросил разрешения посетить Корсику (после освобождения острова солдатами Жиро и американскими парашютистами), ему в этом было отказано.

А через несколько дней после первого вето Моруа (вспомним, как обстояло дело с Сент-Экзюпери и Де Голлем) наткнулся на второе, более значимое. 30 октября Де Голль предполагал выступить с речью на Всеалжирском форуме в честь празднования шестидесятой годовщины основания Французского содружества. При подготовке текста он попросил одного из своих помощников написать абзац, посвященный ведущим французским авторам, которые помогли спасти дух Франции, предпочтя изгнание позору Виши. Список, в варианте помощника, включал имена Андре Моруа и Антуана де Сент-Экзюпери. Но когда генерал уже на трибуне дошел до слов о тех, кто «как только избежал тирании, принял участие со всем присущим им благородством и, я мог бы добавить, независимостью в больших духовных и моральных сражениях этой войны», он стал сыпать именами Филиппа Барре, Анри Бернштайна, Эва Кюри, Дюкатийона, а к числу «величайших авторов» он отнес (!) Андре Жида, Жозефа Кесселя, Маритена и Жюля Ромена. Ни слова о Моруа, ни строчки о Сент-Эксе или о Сент-Джоне Персе. Горькая Полынь взял свою ручку, обмакнул ее в помойное ведро своей галльской злобы и вычеркнул все три имени еретиков. Помощник был вне себя, как и Леон Ванселиус, который сразу понял, слушая речь, что, если образцовый французский писатель Филипп Барре возглавляет этот удивительный список, то лишь из-за своего дара литературного предвидения, проявившегося в написании панегирика в честь Де Голля.

Жозеф Кессель, тайно бежавший из Франции в Лондон и теперь добравшийся до Алжира, в свою очередь добавил тревоги Сент-Экзюпери, объявив, что во Франции после освобождения кровопролитие не только неизбежно, но и необходимо. Тому немало исторических примеров: сначала религиозные войны, а после них требовался Генрих IV, чтобы зализывать раны.

«В следующем году, – как Сент-Экс написал Анри Конту, – достанется работы расстрельным командам, и это будет довольно грустно. Что принесет этот урожай?.. Независимо от того, насколько гениален генерал Де Голль (а я имею некоторую веру в его политический гений), ему придется однажды усмирять страсти, которые сам он и пробудил. Он будет должен создать какую-то почву. Я знаю, что он это и сам чувствует. Но, правда, не из числа царства чувств, а из области царства Духа».

Не самым последним основанием этой редкой нетерпимости по отношению к человеку (для Сент-Экзюпери, во всяком случае, это и впрямь чрезвычайный случай) послужил недостаток идеологической базы: движение Шарля Де Голля являлось, как любил выражаться писатель, «фашизмом без доктрины». «Ислам, – писал он Анри Конту, – обезглавливает, опираясь на Коран, французская революция вела на гильотину, опираясь на Дидро, Россия расстреливала, опираясь на Маркса, христианство позволяет себя обезглавливать (что то же самое) по святому Павлу. Пробужденные чувства, которые развязывают эту резню, – не больше чем средство достижения цели в распоряжении Духа. Позволит ли чувство, впервые в истории человечества, теперь использовать расстрельные команды бесцельно, в конце концов, против самих себя же? Страсть, по мне, – слепой монстр. Даже когда она благородна. Даже когда чиста».

* * *

За время длительного, около месяца, пребывания Сент-Экса в Касабланке ожесточенная борьба между жиронистами и голлистами распространилась на французские секретные службы, представленные, с одной стороны, армейским Управлением служб информации и военной безопасности и, с другой стороны, Центральным бюро информации и действия, созданным Де Голлем в Лондоне и доверенным нервному и честолюбивому бывшему этнологу по имени Жак Сустель. Посланный, чтобы изучить наносящую вред вражду между двумя конкурирующими спецслужбами, генерал Уильям Донован, глава Управления стратегических служб, потерял драгоценное время, примиряя военных профессионалов из второго бюро французской армии с любителями «плаща и кинжала» Жака Сустеля. Но дерзкая попытка Донована оказать давление на французский Комитет национального освобождения, чтобы тот последовал его рекомендациям, очевидно, имел эффект бумеранга, и голлисты получили «ниспосланную с небес» возможность клеветать на своих противников, вешая на них ярлык «инструментария иностранного вмешательства».

Хаос достиг наивысшего накала, когда Поль Данглер – лидер французского движения Сопротивления в Эльзасе – прибыл в Алжир, где Леон Ванселиус вскоре представил его Сент-Эксу. Между массивным авиатором и крепко скроенным эльзасцем возникла почти мгновенная симпатия, основанная на полном совпадении умонастроений. Подобно генералу Шамбре, Данглер был частью конспиративной сети, которая планировала побег Жиро из Кенингштайна. В марте 1942 года Поля арестовала полиция Виши, когда в его тайнике в Лионе был найден радиопередатчик, но он вскоре был освобожден по специальному приказу Петена, который тайно сочувствовал его усилиям в борьбе против присоединения Эльзаса к Третьему рейху. Узнав, что Данглер хотел установить контакт с Жиро и американцами в Алжире, Петен в июле 1943 года вызвал его в Виши и поручил ему необычную миссию. Прибыв в Алжир, он должен был обратиться к Жиро и Де Голлю и проинформировать их от его имени, что, поскольку немцы покончили с французской армией, заняв всю метрополию, он, Петен, торжественно передает преданных Франции офицеров, несших службу при нем как главе государства, Жиро и Де Голлю.

С этого момента все французские офицеры на севере Африки обязаны были бы повиноваться распоряжениям этих двух человек, которые командовали французскими военными подразделениями, сохранившими свое существование. После освобождения Франции, продолжал маршал, он предлагает встретиться Жиро и Де Голлю под Триумфальной аркой в Париже и произвести организованную передачу его полномочий им прежде, чем он удалится в свое имение в Вильнеф-Лубе.