Август 91-го. А был ли заговор? - Анатолий Лукьянов

Как известно, я был арестован в связи с делом ГКЧП и стал одним из главных обвиняемых. Для меня арест не был неожиданностью. Как уже упоминалось, задолго до августовского кризиса определенные силы видели во мне одно из препятствий для желаемого ими изменения позиций парламента в отношении судьбы Советской Федерации, капитализации страны в решении других вопросов. Бывший союзный президент на встрече в редакции газеты «Известия» прямо заявил, что мое участие в V съезде народных депутатов СССР могло бы серьезно помешать тому, что там произошло. Как известно, тогда в обстановке неприкрытого нажима на депутатов Съезд, являвшийся узловой структурой нашего союзного государства, перестал существовать. Оставаясь последовательным сторонником единства Союза я, конечно, всеми силами сопротивлялся бы роспуску Съезда.

Нетрудно догадаться, что мой арест объяснялся сугубо политическими мотивами. Ведь даже гордящаяся своей беспристрастностью редколлегия газеты «Московские новости» заявила буквально следующее: «Если выпустить сегодня Лукьянова, то это может дать мощный импульс оппозиции» («МН» от 15 марта 1992 г., № 11). Как видно, демократия без оппозиции гораздо больше устраивает эту газету, да и многих из тех, кто за ней стоит.

Добавлю только, что я был арестован, будучи не просто депутатом, а председателем высшего законодательного органа страны, чего вообще не знала и не знает мировая практика. Целую неделю председатель парламента находился в заключении, пока союзный Съезд народных депутатов под давлением президиума, нарушая Конституцию, без тайного голосования и предоставления мне слова освободил меня от должности. Многие государствоведы до сих пор считают это решение юридически несостоятельным.

Вот почему в моем заявлении на имя генерального прокурора Российской Федерации прямо говорится, что возбуждение против меня уголовного дела незаконно и означает не что иное, как расправу с политическим оппонентом, выступавшим за сохранение Союза ССР, его представительных органов власти и советского конституционного строя в целом.

В тюрьме я получил из Волгограда гневное письмо одного ветерана. «Прочитал вашу статью в «Правде», — пишет он. — Непостижимо, как вы можете защищать этот Верховный Совет, этих депутатов, которые предали вас, поспешно и послушно дав согласие на лишение вас депутатской неприкосновенности».

Что можно ответить на этот справедливый в общем-то вопрос? Думаю, что не надо смешивать мою личную судьбу с судьбой Верховного Совета. Гораздо хуже было бы, если бы репрессии обрушились на сотни депутатов, голосовавших не так, как хотелось доблестным «победителям путчистов». Надо учитывать, какая тогда была обстановка, как нагнеталась атмосфера политической истерии и всеобщего доносительства. В Москве, да и в некоторых других городах, были даже опубликованы номера контактных телефонов, по которым каждый мог сообщить фамилии тех, кого он подозревал в сочувствии гэкачепистам. Одни люди возмущались этим как возвращением к худшим временам 1937 года, другие звонили. Все было. Тут ни убавить, ни прибавить.

Конечно, для меня те дни стали тяжелейшим испытанием. Помнится, мы сидели на сессии рядом с депутатом, ленинградским писателем Даниилом Граниным, и он тихо спросил меня: «Зачем вы пришли на это заседание, Анатолий Иванович, зачем слушаете все эти эпитеты, которые на вас сыплются… «серый кардинал», «Понтий Пилат», «манипулятор», «преступник»? Он вспомнил, что Михаил Зощенко, который вот так же выслушивал все ругательства в свой адрес, в конце концов от этого погиб. Я тогда ответил: «Каждый человек должен уметь смотреть правде в глаза. Все эти годы я слушал и старался понять депутатов. Буду слушать и на этой, видимо, моей последней сессии. Тем более что стыдиться мне нечего». Все видели, как я добивался, чтобы становление нового советского парламента проходило в нормальной обстановке, чтобы он действовал в интересах народа, чтобы депутаты становились политиками, государственными деятелями и учились столкновению умов, а не лбов.

Надо сказать, что другой ленинградец, член союзного Комитета конституционного надзора профессор Юрий Кириллович Толстой, оценил то, что происходило тогда в союзном парламенте, более резко. «Поспешно данная санкция на привлечение Лукьянова к уголовной ответственности, — пишет он, — была одной из самых позорных акций в истории Верховного Совета СССР. Выдать на «поток и разграбление» своего председателя, который делал все, чтобы придать этому форуму цивилизованный облик, мог только орган, не уважающий самого себя» (Ю.К. Толстой. «Страницы жизни», СПБ., 1992, с. 40).

Возможно, Юрий Кириллович прав, но я и сегодня не могу держать зла на моих товарищей по Верховному Совету. Видимо, не тот характер. Тем более что ко многим депутатам довольно скоро пришло прозрение. Некоторые из них выступили потом в печати, осуждая свой поспешный шаг, другие обратились ко мне в письмах. Кроме того, часть депутатов, собравшихся на запрещенный властями VI съезд народных депутатов СССР, приняли, как известно, специальную резолюцию, в которой признали недействительными принятые под недопустимым давлением постановления о даче согласия на привлечение к уголовной ответственности меня и других народных депутатов СССР, проходящих по «делу ГКЧП». Разве все это можно сбрасывать со счетов?

Уроки жизни — трудные, но полезные уроки! Особенно когда из них в конце концов делаются правильные выводы.

* * *

Следствие по «делу ГКЧП» тянулось больше года. И хотя прокуратура, вопреки закону, все время пыталась переложить на обвиняемых задачу доказывать свою невиновность, я с самого начала заявил, что виновным себя не считаю и оправдываться мне не в чем. Пусть сначала докажут мою вину те, кто возбудил уголовное дело и необоснованно арестовал меня.