Капитан Невельской - Николай Задорнов

После церемонии всем им были розданы подарки.

Невельской позвал к себе старых гиляков, угощал, беседовал с ними, рассказал, какой русский царь великий, что зовут его Николай Павлович, и как он послал его сюда. Капитан просил гиляков при случае всюду и всем объявлять, что здесь теперь русские.

После обеда гиляки стали расходиться.

Утром все готово было к отъезду капитана. К палатке подвели оленей. Позь и Афоня навьючили двух, а пять шли под верхом.

— Так, значит, Козлов, чуть что — в Петровское! — говорил капитан.

— Так точно, вашескородие! Чуть что — в Петровское!

Козлов был хозяйственный человек, при нем оставался грамотный Шестаков. Теперь у Козлова был пост, люди, шлюпка, пушка, продовольствие. Он знал, что надо, как велел капитан, людям дать занятие, чтобы не томились и не скучали. «Занятий хватит, — думал Козлов. — Дай бог управиться, лес заготовить на тот год. Чистить место». Оставались олени — это для сообщения с Петровским и на мясо, в случае голодовки.

— А уж чуть что — в Петровское, — твердил Алеха, испуганно глядя на собравшегося к отъезду капитана.

— Так все ясно? — еще раз спросил капитан Козлова.

— Все, вашескородие!

— И гиляков не обижать!

— Само собой, Геннадий Иванович!

— Да ничего не брать у них даром.

Капитан обнял и перецеловал всех своих матросов по очереди.

— Будем крепко смотреть, — говорил ему растроганный Фомин.

— До будущей весны, братцы!

Как всегда, жаль ему было расставаться со своими спутниками. «Нечего жалостить их и себя», — подумал капитан и, опираясь на костыль, забрался на оленя.

— Так полушубки я пришлю, — сказал он. — Уж скоро на ночь часового придется одевать потеплее.

Позь и Афоня уселись на оленей верхами.

— Ну что, капитан, поехали? — спросил Афоня.

— Поехали!

Афоня крикнул по-тунгусски, и олени пошли.

Невельской въехал в заросли травы, и все скрылось — река, матросы. Только вдали громоздились над травой горы правого берега, и казалось, что они совсем близко и что нет за этой травой широченной реки, что трава так и тянется до их подножий.

Синело ясное небо в редких облаках.

Чумбока тоже ехал на запасном олене. Он провожал капитана до устья Каморы.

Капитан улыбался кротко и счастливо. У него было хорошо на душе, что пост поставлен, объявления на трех языках даны Козлову, матросы оставались охотно, хотя и грустили. «Конев, подлец, — даже его слеза прошибла».

Вскоре миновали заросли травы и снова выехали к реке. Через час были в стойбище Новое Мео.

Здесь остановились, опять беседовали со стариками. Начались взаимные расспросы. Договорились, что гиляки за плату будут возить сюда грузы с Иски.

Наконец всё решили, вышли из юрты и стали опять садиться на оленей.

— Так я, капитан, тут остаюсь, — сказал Чумбока.

— Да, ты тут нужен.

— Мне не хочется на Иски…

— Из-за Орлова?

— Не-ет! Дмитрий хороший! Я не боюсь его. Знаешь, капитан, ты подумай хорошенько. Я тут помогать буду. Я твой помощник, помогаю тебе, А ты мой помощник, помогаешь мне. И я буду здесь говорить, что русские пришли. Я скажу всем, что земля эта будет защищаться русскими. Так?

— Да, говори смело! Если волос упадет с твоей головы, скажи, что капитан от Иски сразу найдет обидчика. Тебе надо что-нибудь из вещей?

— Дай мне выбрать хороший нож и топор, больше мне ничего не надо. А когда захочешь увидеть меня, скажи Позю, гиляки меня найдут. Я буду на Мео жить, здесь. Пусть весной Дмитрий сюда приезжает. Я ему помогу. Прощай!

В дверях юрты стояла голоногая, широколицая, молодая, свежая и плотная гилячка. За нее прятались малыши.

Чумбока посмотрел на женщину и хотел что-то сказать, но не знал, как начать, и улыбнулся виновато.

Капитан и так все понял по одному его взору и по улыбке. А у самого кольнуло сердце.

Олени пошли по тропе вдоль речки. Лес сразу скрыл путников. Тощие, но высокие деревья густо росли на низком обрыве над потоком. Вскоре исчезли и Амур, и горы дальнего берега, и даже неба не стало видно за широкими и густыми вершинами деревьев. Капитан впервые вступил в амурскую тайгу.

Он подумал: «Теперь в Петровское, а потом в Аян… И в Иркутск…»