Эрнест Хемингуэй. Обратная сторона праздника. Первая полная биография - Мэри Дирборн

Тем временем Мэри попросила Чарльза Вертенбекера, своего босса в «Колльерс», предоставить ей с конца марта годичный отпуск и раздобыла командировочное предписание, с помощью которого могла пересечь Атлантику на военном корабле. (Мэри, по ее словам, «умоляла» отправить ее на британском судне, поскольку американские аналоги «безлюдная сушь».) Шестого марта Эрнест отправился в дорогу, заехав по пути в Лондон, и навестил Марту в «Дорчестере», где она лежала в постели с гриппом. Они давно уже договорились о разводе, и в этот день увидятся в последний раз. Марта написала своей матери: «Больше не хочу слышать его имени. Прошлое умерло и стало безобразным… Нужно быть просто великим гением, чтобы компенсировать такие отвратительные человеческие черты».

Эрнест после развода сделает в адрес Марты несколько неприятных замечаний, но значительно меньше, чем можно было бы думать, зная его нрав, и меньше, чем утверждали биографы. В основном он жаловался на ее отсутствие в «Финке» из-за служебных командировок, на то, что называл скверной писаниной, ее амбициозность (она будет спорить с пожарным, который выносит ее из горящего дома, говорил Эрнест), ее тщеславие и веру в косметику, на лицемерие, претенциозность и эгоизм. Описывая своей возлюбленной характер Марты в «За рекой, в тени деревьев», Полковник говорит: «Честолюбия у нее было больше, чем у Наполеона, а таланта – как у первого зубрилы в школе… С таким самомнением, как у нее, не обижаются, а замуж она вышла, чтобы примазаться к военной верхушке и приобрести связи, полезные для ее профессии» [не нашла имя переводчика. – Прим. пер.]. В особенности злым был комментарий в адрес Марты, оставленный им в начале 1950-х на экземпляре «По ком звонит колокол» для коллекционера Ли Сэмуэлса (и не обошел при этом вниманием Гертруду Стайн, на которую тоже долго обижался): «Пизда есть пизда есть пизда». Эрнест почти никогда не употреблял это слово [это пародия на цитату Г. Стайн «a rose is a rose is a rose is a rose». – Прим. пер.].

Но Эрнест был способен понять свой неудачный третий брак в перспективе. Вскоре после развода Эрнест написал Чарльзу Скрибнеру с вопросом, есть ли у него какие-нибудь новости о Марте (Марта тоже была автором «Скрибнерс», хотя вскоре перебралась в «Даблдей»), и глубокомысленно добавил: «Все-таки Марта была прекрасной девочкой. Жаль, что она была настолько честолюбивой и одержимой войной». (Впрочем, он сообщил Скрибнеру при этом, что у него появилась новая служанка Марта и что он любит ей приказывать). Позднее он поделится с А. Э. Хотчнером продуманной и вполне справедливой оценкой того, что же случилось не так: «C мисс Мартой разошлись, поскольку ни детей, ни любви, она зарабатывала больше, чем я, и была уверена, что без меня у нее лучшее будущее, и вероятно, была права, потому что наши интересы и вкусы не совпадали, я любил писать и не соответствовал ее честолюбию».

В 1946 году Эрнест написал Марте длинное и сердитое письмо (но не отправил его), в котором сокрушался по поводу того, что научил ее писать, и допускал при этом ужасные преувеличения. Однако годом раньше он написал ей замечательное нежное письмо. Эрнест начинал с новостей о своих сыновьях, говорил, что они очень любят ее и с «большой нежностью» вспоминают ее. Он писал о своих кошках («киськах») и описывал ущерб, причиненный «Финке» недавним ураганом. По-видимому, они договорились о какой-то легенде-прикрытии, когда в последний раз виделись в Лондоне, и он заверил Марту, что придерживается ее. «Мы дружелюбны. Мы уважаем друг друга. Никакого скандала. Два человека были в браке и разошлись. Все очень пристойно». Все их общие друзья, продолжал Эрнест, не встали на чью-то конкретно сторону. Он собирал ее вещи в «Финке» «с грустным благоговением». Если по какой-то причине ей нужно как можно быстрее оформить развод, он об этом позаботится и добавил: «Ты имеешь право на все, что хочешь». Наконец, писал он: «Кроме того, если ты и [твоя] Мать когда-нибудь захотите приехать в этот дом, то почему бы и нет». И если Эрнест редко говорил о женщинах в слишком грубых словах, точно так же редко он высоко отзывался обо всех, кто с ним когда-либо пересекался, или предлагал такие же экстравагантные обещания. Это письмо, как считал редактор, подготовивший его к публикации, скорее всего было написано в 1946 году, и Эрнест его так и не отправил.

* * *

Все пережитое на Второй мировой войне Эрнест видел как будто через увеличительное стекло. К сожалению, так он все и описывал окружающим, раз за разом. Эти небылицы вызывали настоящую тревогу у двух людей, чье мнение он ценил больше всего и кого, вероятно, считал своими лучшими друзьями: Арчи Маклиша и Бака Лэнхема. В августе 1948 года Арчи получил от Эрнеста бодрое и кровожадное письмо, скорее всего написанное под воздействием алкоголя, где Эрнест писал о количестве убитых им «фрицев»: это было письмо хвастуна, без оглядки плетущего небылицы, который преувеличивал или лгал почти в каждом предложении – причем самые ужасные поступки описывал легко и небрежно. Маклиш закроет это письмо в своих архивах в Библиотеке Конгресса на пятьдесят лет – такой разрушительный удар, по его мнению, оно нанесло бы репутации Эрнеста. Само собой разумеется, что и его отношение к Эрнесту безнадежно испортилось. То же самое справедливо и в отношении Бака Лэнхема, который долгое время был преданным сторонником Хемингуэя и считал, что его друг не может сделать ничего плохого, пока не увидел, спустя несколько лет после войны, как отвратительно Эрнест обращается с женой и рассказывает истории, насчет которых Бак знал, что это неправда. После смерти Хемингуэя Бак начал с Карлосом Бейкером переписку по поводу деятельности Эрнеста на войне и был «раздавлен», когда Бейкер показал ему первый черновик биографии и некоторые письма Эрнеста к Мэри, в которых тот хвастливо «стучал себя в грудь». Бак спросил Бейкера: «Уж кому-кому, но ему-то зачем было так раздуваться?» Вслед за Маклишем Бак сказал, что почувствовал себя «почти больным» от такой эгоистичной, напыщенной лжи своего друга. К концу войны Эрнест стал человеком, от которого друзья могли с отвращением отшатнуться.