Спецслужбы СССР в тайной войне - Владимир Семичастный

Сам же Задионченко, получив сообщение о маневре немцев, в Мариуполь не поехал и избежал таким образом участи своих подчиненных.

Эвакуация проходила спешно. Мне удалось отправить мать с двумя младшими братьями. Они добрались до станции Джитагора Кустанайской области в Казахстане. Отец уехать отказался, так как еще не было приказа коммунистам покинуть Донбасс. Я увидел его в городе: он сидел в магазине, которым заведовал, и пытался продать мебель. «Что ты собираешься делать с мебелью? — спросил я его. — Уже завтра здесь будут немцы! Вечером отправляется последний эшелон. Если ты не уедешь, то попадешь в руки врагов!»

У меня как у секретаря узлового комитета комсомола были эвакуационные листы, и я смог посадить отца в последний эшелон вместе с учителями и работниками транспорта. Он поехал в Ташкент.

Я уезжал, когда немцы уже заняли станцию Удачная, находившуюся в 16 километрах от Красноармейска. Политотдел и руководство отделением дороги погрузили в последний поезд, состоявший всего из четырех-пяти вагонов. Впереди пустили бронепоезд, который должен был просигналить нам выстрелами у Ясиноватой, что путь свободен от немцев. Мы благополучно проскочили Ясиноватую и двинулись на Северный Кавказ, в Махачкалу. Где-то под Невинномысской попали под бомбежку, но до Махачкалы добрались благополучно.

Махачкала была забита эвакуированными с Украины. Поэтому руководство отделения решило ехать в Челябинск: на открытых баржах по Каспийскому морю до Астрахани, а затем остаток пути — на поезде.

Это был конец сентября — начало октября, и на море было очень холодно. Дорога оказалась тяжелой. Открытые холодные металлические баржи, загруженные то ли нефтью, то ли бензином, и на них разместились люди, семьи с детьми…

До Астрахани добрались и оттуда пятнадцать дней ехали до Челябинска, где большинство из нашего отделения и осталось. Мне же разрешили ехать в Кемерово, где в то время жили сестра с мужем. Они работали на азотно-туковом заводе: он был главным инженером, она — начальником центральной лаборатории завода.

Встреча была радостной. Мой приезд стал для них полной неожиданностью. До этого времени у. них не было вообще никаких известий о семье.

Кемерово был тогда заштатным городишком с деревянными тротуарами. Он стал областным центром только во время войны, в 1942 году, когда из отдельных районов Новосибирской и Омской областей создали Кемеровскую область. Тогда же в Кемерово откуда-то из Башкирии приехал первым секретарем обкома партии Задионченко. Разместился обком в 41-й школе, в центре города.

В промышленный Кузбасс переместили много промышленных предприятий из Европейской части СССР. В основном тут сосредоточились химическая промышленность и машиностроение. Заводы занимали помещения театров и других культурных учреждений. Сюда эвакуировались также два института — Днепропетровский химико-технологический и Рубежанский биохимико-технологический. Я пошел учиться в созданный на их базе Кемеровский химико-технологический институт. Поначалу старших курсов практически не было: лишь немного студентов на втором курсе и единицы на последующих.

Когда в институте узнали о моей прежней комсомольской работе, меня избрали секретарем комитета комсомола. Это место до меня занимал преподаватель, который хотел от него избавиться, так как это мешало его работе. А когда узнали, что я уже возглавлял узловой комитет комсомола, избрали членом бюро райкома. Так я попал в районное комсомольское руководство.

Однако учеба и комсомольская работа в институте продолжались только год. Положение на фронтах ухудшилось, и меня наконец призвали в армию.

К тому времени почти все мои братья были в строю.

Николай служил еще до войны, и если бы она не началась, то был бы вскоре демобилизован. Артиллеристом воевал до 1945 года. Под Будапештом получил тяжелое ранение. Ему хотели ампутировать ногу, но он уговорил врачей оставить ее и с больной ногой прожил еще много лет.

Иван служил в авиации — в Архангельске, принимал авиатехнику, которую доставляли из Англии и США морским путем.

Петр — по образованию энергетик — занимался демонтажем и установкой энергетического оборудования в военных целях.

Младшего брата, Леонида, в конце войны тоже призвали в армию, где он служил в пехоте.

Борису не повезло. Начало войны застало его в должности политрука в танковых частях на западной границе в Белоруссии. В первый же день войны он попал в плен. Долгое время мы ничего не знали о нем. Только после войны он прислал письмо из Хабаровска. Как известно, все, попавшие в плен к немцам, считались в то время предателями. О Борисе ходил слух, что он в плену сотрудничал с немцами. После капитуляции Германии Борис был осужден на двадцать пять лет.

С группой непригодных для строевой службы в армии меня из Кемерова послали в военное интендантское училище в Омск. Принимал нас генерал, начальник училища — грубый человек, который не был от нас в восторге. Своего разочарования он и не скрывал: «Таких недоделанных, как вы, у меня тут и так более чем достаточно. Новые партии я принимать больше не могу».

Мы не знали, что нам делать: паспорта у нас отобрали, постригли, деньги и продукты у нас кончились, а нам — от ворот поворот! Пошли в мобилизационный пункт, где набирались сибирские дивизии, но там необученных, «инвалидов», как нас обозвали, не взяли тоже и послали в омский городской военкомат. Тот выдал нам литер, и мы с горем пополам возвратились в Кемерово. Кемеровский военком вернул всем паспорта и велел ждать следующего наряда куда-нибудь еще.

Я был расстроен и раздражен собственным «подвешенным» состоянием, и пошел в горком комсомола. Там меня знали. Секретарь горкома Виктор Левашов был из Донбасса. Он и решил направить меня секретарем комитета комсомола на коксохимический завод в ожидании очередного призыва в армию.

Однако пробыть в этом качестве мне пришлось недолго. Через два месяца меня избрали секретарем районного комитета вместо прежнего первого секретаря Воробьевой, добровольно ушедшей на фронт.

Так закончилась моя «карьера» интенданта и началась другая, теперь уже на многие годы. Было мне в ту пору 18 лет, и был я еще беспартийный. Впервые за исполнение своих обязанностей я стал получать настоящую зарплату.

Мой Центральный район Кемерова был крупным и сложным районом. Здесь разместились такие заводы, как КЭМЗ, «Карболит», № 606, № 510, большой железнодорожный узел. В организации было почти 10 000 комсомольцев.

Шел 1942 год — год тяжелейших испытаний. Люди работали с предельным напряжением. Беспрерывно формировались сибирские дивизии. Предприятия оголялись — людей не хватало. На рабочие места и к управлению приходили новые, неопытные кадры. Поэтому мое избрание секретарем Центрального райкома комсомола, конечно же, было делом вынужденным, продиктованным сложившейся обстановкой.

Как-то вызывает меня первый секретарь райкома партии нашего района Пожидаев:

— Ты почему в партию не вступаешь?

— Да я вступаю. Уже заявление подал. Оно у вас лежит, наверное, месяца полтора…