Адреса любви: Москва, Петербург, Париж. Дома и домочадцы русской литературы - Вячеслав Недошивин

Только не говорите мне о «зрелых чувствах», о взрослой, «вымеренной» любви, о вторых и третьих браках, которые «ах, не сравнить!..» Не надо песен! Кто любил с юности, кто, едва не падая от головокружения, целовался впервые в углу школьного двора, кто, словно Ромео, до утра держал ладошку любимой, бродя по предрассветным, будто чужим улицам, тот знает: все последующие любви – «лишь бледные списки». И клятвы не клятвы, и чувства вторичны, и слова – обманны. Уже потому обманны, что была она – твоя первая любовь…

«Клянешься смертью?» – пугая честную Тасю, спрашивал ее гимназист Булгаков. Клянешься, что не скажешь никому, что я буду оперным певцом (он только «Фауста» слушал в молодости чуть ли не сорок раз)? Что не отдашь в больницу с безнадежным диагнозом, когда стал врачом? Наконец, когда уже стал писателем, спрашивал: клянешься, что не подойдешь, когда увидишь меня с другой? Смешно, как-то по-детски, скажете? Да. Но только так, равняя жизнь со смертью, и любят впервые – если со школы!..

Ей едва исполнилось шестнадцать. Она, дочь саратовского статского советника, приехала в Киев на лето к тетке. Миша, гимназист, сын теткиной подруги, забежал случайно. Но, когда тетка предложила показать Тане город, тут же согласился и почему-то сразу назвал ее – Тасей: «Пойдем, Тася». Так она, юная «шатенка с синими глазами», и останется не Таней – Тасей.

У них всё было похоже. Отцы по чину – статские советники, матери – учительницы. У Булгаковых, когда семерых детей укладывали спать, мать садилась за рояль, за вечного Шопена, а у Таси за клавиши брался отец. Достаток, правда, был разный. В доме у Таси были и нянька, и кухарка, и бонна (мать не разрешала даже платье поднять с пола – «горничная подберет»). И если в Саратове у Таси за стол чинно усаживалось до ста человек гостей, то в растрепанном доме Булгаковых, когда кто-нибудь из детей выскакивал из-за стола, то, указывая брату или сестре на свою тарелку, обязательно бросал: «Постереги!» Посмотри, дескать, чтобы «не сперли» из тарелки лакомый кусок.

Всё лето в том еще Киеве Тася пробродила с ним. Запомнила, что показал ей во Владимирском соборе роспись в трансепте: прокуратор Понтий Пилат с темными злыми глазами и перед ним – Христос. Чем-то уже тогда цепляла его встреча их взглядов. А вообще катались на лодках (гимназистам запрещалось это), ходили по музеям, а вечерами, если не играли в «блошки», бежали в театр. Это, кстати, гимназистам тоже запрещалось – надо было подделывать разрешения инспекторов. И уж совсем запретно, просто преступно целовались в кустах Купеческого сада. Надо ли говорить, что, когда поезд увозил ее домой, всё для него стало пустым и черным, даже солнце.

Условились свидеться на Рождество, но отец Таси, напуганный яростью Джульетты, дочь в Киев не пустил. Тогда в Саратов летит телеграмма от друга Миши: «Телеграфируйте… приезд. Миша стреляется». Отец Таси перехватил телеграмму – высмеял ее. Но Михаил уже сам решает ехать в Саратов (ему как раз подарили двадцать пять рублей). «Он написал, – скажет Тася, – чтобы я вышла к поезду, и он – сразу уедет обратно». Увы, это письмо прочла уже мать, и Тасю вообще заперли на ключ. Ей даже предлагали потом ехать учиться в Париж, лишь бы не «смотрела» в сторону Киева. Отвергла! Словом, встретятся они (с ума сойти!) только через три года. Он будет уже студентом, а она, медалистка, – классной дамой в женском ремесленном училище.

«27 июля 1911 г. Миша доволен: приехала Тася, – записывала в дневнике Надя, сестра его. – Я ей рада. Она славная… Миша занимается к экзаменам и бабочек ловит, жуков собирает, ужей маринует…» Через год запишет: «Он все время стремится в Саратов, не перешел на 3-й курс. Как они оба подходят по безалаберности натур! Любят друг друга очень, вернее – не знаю про Тасю, но Миша ее очень любит…» Тогда, кстати, студент-медик и решил стать оперным певцом, записался «приходящим» в консерваторию. Не вышло. Голос-то у него был, но не слышимый им другой голос оказался сильнее. «Не может быть, чтобы голос, тревожащий меня, не был вещим, – запишет в дневнике через десять лет. – Ничем иным я быть не могу, я могу быть одним – писателем…» Когда он еще студент, еще для домашнего спектакля сочинил пьеску «С миру по нитке – голому шиш», то все ну просто падали от смеха. Зрителями были гости и даже та тетка Таси. А в пьесе некая бабушка спрашивала про Мишу и Тасю, женихавшихся: «Но где же они будут жить?..» На что ее визави отвечала: «Жить они свободно могут в ванной комнате. Миша будет спать в ванне, а Тася – на умывальнике…» Пророческой окажется пьеска. Они и проживут так все одиннадцать лет, укладываясь спать и на полу, и на столе, и на голой земле…