Падение титана, или Октябрьский конь. В 2 томах. Книга 1 - Колин Маккалоу

Филиппу очень понравился новый десерт, изобретение кулинаров Лепида. Он являл собой желатиновую смесь крема, меда, превращенной в мягкую массу ранней клубники, яичных желтков и взбитых яичных белков. Все это, замороженное в форме павлина и облитое сахарной глазурью из взбитых коровьих сливок, окрашенных соком листьев и лепестков в розовый, зеленый, голубой, лиловый и желтый цвета, красовалось перед ним на столе.

— Должен признать, — бормотал взволнованно он, — что в сравнении с этим моя амброзия с горы Фисцелл чересчур переслащена. А здесь идеальное сочетание! Подлинная амброзия! Цезарь, попробуй. Ну хоть ложечку, а!

Цезарь поднял голову, усмехнулся, попробовал и удивленно вскинул глаза.

— Ты прав, Филипп, это амброзия. Статья десятая: закон запрещает продавать, обменивать, дарить талон на бесплатное зерно или любым другим способом от него избавляться под страхом наказания, предписывающего провинившемуся в течение пятидесяти рыночных интервалов работать в некрополях и бросать известь в ямы для захоронения бедняков. — Он попробовал еще ложечку. — Очень вкусно! Мой врач одобрил бы. Статья одиннадцатая: со смертью владельца талона на бесплатное зерно талон следует возвратить плебейскому эдилу вместе со свидетельством о смерти…

— А я думал, Цезарь, — прервал его Децим Брут, — что закон о распределении бесплатного зерна уже принят.

— Да, но, перечитав его, я нашел, что он допускает двоякое толкование. В лучших законах, Децим, нет лазеек.

— А меня потрясло наказание, — сказал Долабелла. — Забрасывание известью вонючих общих могил отвратит любого и от всего.

— Мне надо было найти какое-то средство устрашения для людей, у которых нет денег, чтобы заплатить штраф, и нет имущества, которое можно было бы конфисковать. Владельцы талонов на бесплатное зерно очень бедны, — сказал Цезарь.

— Теперь, когда ты оторвался от своих бумаг, ответь мне на один вопрос, — сказал Долабелла. — Я заметил, что ты хочешь иметь сто единиц артиллерии на один легион для войны с парфянами. Я знаю, что ты ярый сторонник артиллерии, Цезарь, но не слишком ли это много?

— Катафракты, — коротко ответил Цезарь.

— Катафракты? — нахмурясь, переспросил Долабелла.

— Парфянская кавалерия, — пояснил Кассий, который видел тысячи таких конников на реке Билех, — вся, с головы до ног, затянутая в кольчуги. Они ездят на лошадях, тоже покрытых кольчугой.

— Да, я помню, Кассий, о твоих докладах сенату. Ты говорил, что они на скаку не опасны, и мне пришло в голову бомбить их на ранних стадиях боя, — задумчиво сказал Цезарь. — Можно будет бомбить и обозы верблюдов, подвозящих новые стрелы парфянским лучникам. Если мой замысел не оправдается, можно перевести большую часть артиллерии в запас, но почему-то мне думается, что я прав.

— Я тоже так думаю, — сказал Кассий, пораженный этой идеей.

Антоний, который не любил мужских пирушек со слишком чопорными сотрапезниками, хотя бы и равными ему по происхождению, рассеянно слушал этот разговор, то задумчиво глядя на lectus imus, занятое Брутом, Кассием и Децимом Брутом, то переводя взгляд на Цезаря. «Завтра, мой дорогой кузен, завтра! Завтра ты умрешь от рук этих вот трех человек и непризнанного гения, разместившегося напротив, — Требония. Этот не отступится, и убийство произойдет. Но видел ли ты когда-нибудь более несчастное лицо, чем лицо Брута? Почему он участвует в том, что наводит на него такой ужас? Готов поспорить, он в жизни еще никого не убивал!»

— Возвращаясь к известковым ямам, некрополям и смерти, — вдруг громко произнес Антоний. — Какая смерть лучше? Как предпочли бы умереть вы?

Брут дернулся, побелел, быстро положил свою ложку.

— В сражении, — тут же ответил Кассий.

— Во сне, — сказал Лепид, вспомнив своего отца, вынужденного развестись с обожаемой женой и медленно угасавшего в тоске по ней.

— Просто от старости, — хихикнул Долабелла.

— С чем-нибудь вкусным на языке, — сказал Филипп, облизывая ложку.

— В окружении своих детей, — откликнулся Луций Цезарь, чей единственный сын был сплошным разочарованием. — Нет хуже участи, чем пережить их.

— Чувствуя свою правоту, — сказал Требоний.

Он посмотрел на Антония с отвращением. Этот мужлан что, хочет их выдать?

— Читая поэму, превосходящую поэмы Катулла, — сказал Луций Пизон. — Я думаю, Гельвий Цинна мог бы со временем его превзойти.

Цезарь вскинул голову, удивленно подняв брови.

— Антураж не имеет значения, если смерть внезапна.

Кальвин, который уже некоторое время беспокойно ворочался, что-то пробормотал, потом вдруг застонал и схватился за грудь.

— Я боюсь, что моя смерть уже пришла. Больно! Как больно!

Цезарь как раз собирался сообщить Бруту и Кассию, в какие провинции он намерен их направить, но вместо этого ему пришлось послать слугу в атрий — за Хапд-эфане. Все столпились вокруг Кальвина, сочувственно перешептываясь. Цезарь склонился над ним.

— Это спазм сердца, — сказал Хапд-эфане, — но я не думаю, что он умрет. Его надо отправить домой и лечить.

Цезарь проследил, чтобы больного удобно устроили в паланкине.

— Что за зловещую тему ты выбрал для разговора! — резко сказал он Антонию.

«Более зловещую, чем ты думаешь», — мысленно усмехнулся тот.

Брут и Кассий большую часть обратного пути прошли молча, пока не подошли к дому Кассия.

— Встретимся через полчаса после рассвета у подножия лестницы Кака, — сказал Кассий. — У нас будет достаточно времени, чтобы дойти до Марсова поля. Договорились?

— Нет, — сказал Брут. — Не жди меня. Я пойду один. Мне составят компанию мои ликторы.

Кассий нахмурился, внимательно посмотрел на бледное лицо Брута.

— Я надеюсь, ты не собираешься уйти в кусты? — резко спросил он.

— Конечно нет. — Брут глубоко вздохнул. — Бедная Порция довела себя до ужасного состояния. Она…

Кассий скрипнул зубами.

— Она нас чуть не подставила! — Он забарабанил в дверь. — Не вздумай пойти на попятную, слышишь?

Брут медленно завернул за угол к своему дому, постучал. Его впустил швейцар. На цыпочках он прокрался к спальне, молясь, чтобы Порция уже спала.

Но она не спала. Как только слабый свет лампы упал на порог, она вскочила с кровати, бросилась к мужу и судорожно вцепилась в него.

— Что такое? В чем дело? — Это был шепот, но способный перебудить весь дом. — Ты так рано пришел! Почему? Все открылось?

— Тише, тише! — Он закрыл дверь. — Нет, не открылось. Кальвину сделалось плохо, поэтому все разошлись.

Он сбросил тогу и тунику прямо на пол и сел на кровать, чтобы снять ботинки.

— Порция, ложись спать.