Младший сын - Дмитрий Балашов

Иван Дмитрич все лето и осень пробыл в Сарае. Тохта уезжал, возвращался, принял наконец Ивана, не ответив ему ни да ни нет. Добро таяло, растекаясь по мошнам ордынских вельмож. Из дому приходили смутные вести. Переяславцы не знали, чему верить, пока наконец не прибыли гонцы от Терентия с Феофаном и от Михаила Тверского с рассказом о брани во Владимире, о походе Андрея и стоянии ратей под Юрьевом. Только убедясь, что на Руси установился мир, хан Тохта подтвердил Ивану Дмитричу ярлык на отцову вотчину – Переяславль. Припозднившийся князь с дружиной пережидали ледостав, потом – болезнь князя, который едва не умер в Орде, и наконец Святками, санным путем, тронулись домой.

Ранняя весна чуть не задержала в пути княжеский обоз. Иван, оправляясь от болезни, лежал и думал. Он рад был, что съездил в Орду, что увидел своими глазами Сарай – шумный разноязычный город, перекресток восточных и русских дорог, купцов изо всех стран и ставку великого хана, расписные юрты и неоглядные стада коней… Он старался понять: почему? И, кажется, понял, хоть и не мог того выразить словами. Он пытался постичь: надолго ли? И постигал, что надолго, что это не наважденье, не сон, и грозный дед, о котором с почтением вспоминают о сю пору, святой Александр, прозванием Невский, не зря уряживал с Ордой. Видимо, дед понял все это еще тогда… И еще одно, отрадное, было понято им в разноплеменной Орде на перекрестке мировых дорог, понято, что это – ветер, ветер времени, и не погибнет Русь, и уцелеет, и устоит, и вырвется, только – как и когда? Ибо там вязали воля и власть, а не народ и предание. Но воля слабеет и власть преходит со временем, а предание живет и народ остается на земле, пока он народ, пока он един и сознает себя. И, быть может, не надо так коситься на языческие хороводы у Синего камня, в них – память земли, искони, от прадедов, от языческих, Велеса и Хорса, Симаргла и Даждьбога, времен.

К возку подскакал старшой, наклонился к окошку, спросил, не надо ли чего.

– Не надо, Федя! Спаси тебя Бог. Скучаешь по дому?

– Не я один, батюшка-князь! Ничо! Отмучились в неволе, в проклятой Орды, домой едем! Кони, и то чуют!

Иван улыбнулся, откинулся на подушки. Голова кружилась от слабости, от весны. По снегу бежали голубые тени. Грело солнце. Иван высовывал бледное лицо и, полузакрыв глаза, пил свет. Уже начинались перелески, рощи. Уже по-иному пахнул ветер. Начиналась родина, Русь.

Федор шагом ехал из Переяславля в Княжево. Распустив дружину, один. Князь был доволен его службой, наградил. Воз с добром завтра доправят из города ратные, сам уже не смог ждать. Он ехал нижней дорогой и видел, что лед уже отстал от камней, образовав большие промоины. Скоро сломает лед и начнется нерест. Он повернул на въезд у Криушкина, поднялся по крутосклону, миновал село, поздоровавшись с окликнувшим его знакомым мужиком.

– Никак из Орды?

– Из нее, матушки!

– Князь воротилси?

– В городи сидит!

– Заезжай!

– Опосле!

Он проехал полем, где уже чавкало под копытами. Снег раскисал. Мальчишки звонко кричали. Остановив коня, из-за кустов, уже набухших в предведении весны, вгляделся, услышав ломающийся знакомый голос с новыми низкими срывами, и узнал лицо сына, который, разгоревшись, спорил – шапка сбита на лоб, – грозя кому-то кулаком. Растет! Он еще хотел постоять, но его приметили: «Твой тятя приехал!» И Федору пришлось, тронув коня, выехать на дорогу. Сын подошел, стесняясь перед мальчишками, сдерживая улыбку:

– Здорово, батя!

Федор тоже хотел нагнуться с коня, приласкать, но раздумал, только кивнул, спросил:

– Матка дома?

Представил вдруг некрасивое, в испуганной ждущей улыбке лицо жены, до боли родное, и весна, и снег…

– Дома, – ответил сын. – Даве в бору была, дровы волочили.

Федор шагом ехал по селу, а сын шел у стремени.

– Эй, придешь? – кричали мальцы вслед.

– Опосля! – отмолвил сын, отмахнувшись, и уже резвей пошел рядом с почуявшей дом и тоже прибавившей шагу лошадью.