Пушкин и императрица. Тайная любовь - Кира Викторова

вновь возникает ее образ в «Русалке» памятного 1826 г. и снова – при луне. Почему именно с луной связывает Пушкин образ «Черкешенки» и в стихотворении 1826/28 гг.: «Не пой, красавица, при мне…», – напоминая читателям (и исследователям) «и ночь, и при луне, Черты далекой милой девы, Призрак милый, роковой…» То есть речь идет о чертах умершей женщины. И именно по этой причине Пушкин пишет М. Погодину в мае 1827 г. (то есть в год создания «Весенней песни», повествующей об утрате «Девы – Жены» Лицея, – см. главе I настоящей работы): «Ради господа Бога, оставьте мою Черкешенку в покое, Вы больно огорчите меня, если ее напечатаете». (13, 388)

Посмотрим еще раз на черты Елизаветы Алексеевны в миниатюре Д. Евреинова. В зрачке «Ока» Е. А. отражается окно Царскосельского дворца, в левом верхнем углу – диск луны… Эти детали нуждаются в особых примечаниях. Мифопоэтическая символика – отражение окна на хрустальной сфере творения – символ Логоса – проявлена в миниатюре окощка, отражающегося в зрачке Мадонны А. Дюрера 1515 г.

Известен мотив окна, как прорыва в неведомое – смерть, и окно – как связь души с небесными светилами, в частности с луной.

Окно в зрачке «Ока» Д. Евреинова говорит и о том простом жизненном факте, что, позируя художнику, Елизавета Алексеевна сидела у окна и смотрела на луну.

«И у окна сидит Она и все она…», – вспоминает Пушкин с Онегиным «сельский дом» и героиню романа Татьяну.

И эту «живую картину» мог видеть юный лицеист, так как окно его 14-й «кельи» находилось напротив покоев Елизаветы Алексеевны…

Мы подошли к последней загадке поэтики писем Пушкина – мольбе о Психее «имянно задумавшейся над цветком». Обратимся к Ф. Толстому.

Имя художника, прославившегося (кроме медалей 1812 г.) изображением цветов, фруктов, бабочек и сюиты на тему Психеи – «Душеньки» Богдановича – было знакомо Пушкину не понаслышке. Он бывал на вечерах Толстого, где частыми гостями были Жуковский, Вяземский, Одоевский, Рылеев, Бестужев. Пушкин своими глазами видел «чудотворную кисть» Толстого и слышал историю создания коллекции акварелей, ставшую неотъемлемой частью творчества художника-скульптора.

«В 1820 г.», – рассказывает Ф. Толстой в своих воспоминаниях, – «я жил летом в Царском Селе. Вскоре по желанию нашего ангела императрицы Елизаветы Алексеевны я имел счастье первый раз представиться ее величеству. Введенный Николаем Михайловичем Лонгиновым в кабинет Государыни, я был поражен как простотой ее туалета, так и обстановкой кабинета. На Елизавете Алексеевне было простенькое, безо всякого украшения платье обыкновенной летней материи, с накинутой на шею и плечи батистовой косынкой, заколотой обыкновенной булавкою». (Ср.: «…Нарядов и речей бесценная небрежность… Смиренная, одетая убого Но видом величавая Жена… Над школою надзор хранила строго…» – «В начале жизни»,1830.) «[…] Кабинет Елизаветы Алексеевны был без всяких украшений и роскоши, устроенный не для показа, а для настоящих занятий. В то лето я имел счастье довольно часто бывать у ея величества, так как ей было угодно знать обо всем, что я буду производить по художеству». Далее, осматривая коллекцию цветов, присланную Елизавете Алексеевне из Парижа, Ф. Толстой заметил Елизавете Алексеевне, что в цветах, писанных французским художником: «более желания блеснуть, нежели натуры». «На это Елизавета Алексеевна сказала мне: «Попробуйте нарисовать какой-нибудь цветок и покажите мне». Не рисовав никогда цветов, я однако же принял то предложение. На другой день рисунок был готов. Елизавета Алексеевна увидев его, очень хвалила, сказав, что в моем цветке более жизни, нежели в коллекции, присланной из Парижа. Впоследствии я сделал много рисунков в этом роде. Для Елизаветы Алексеевны, нарисовал и коллекцию бабочек». Вот почему, говоря о «Психее, которая задумалась над цветком» (символом которой является бабочка), поэт вспоминает «волшебную кисть» Толстого и стихотворение Жуковского «Мотылек и цветы»: «Он мнил, что вы с ним однородные Переселенцы с вышины Что вам, как и ему, свободные И крылья и душа даны…». Что же касается «Мотылька» Жуковского, то к нему необходимо сделать следующие примечания: по воспоминаниям А. Мадатовой, юная Елизавета Алексеевна на «играх Терпсихоры» в Царском Селе восхищала зрителей, «бегая с легкостью и грацией мотылька». (Русская старина. Т. XLIV, ноябрь 1884 г., с. 382.) Думается, что известная досада Пушкина в IV главе «Евгения Онегина»: