День рождения Лукана - Татьяна Александрова

Полла слышала все эти известия отрывочно: ее не посвящали во взрослые дела, но можно ли было не догадаться, что случилось нечто из ряда вон выходящее, когда обрывки разговоров то господ, то слуг доносились изо всех углов? Говорили о каком-то кораблекрушении, в которое попала августа, и о том, как до странности скоро последовала ее смерть за, казалось бы, чудесным избавлением. Обсуждались и зловещие знамения, предвещавшие страшные беды. То говорили, что одна женщина родила змею, то – что другая была поражена молнией прямо на супружеском ложе. Но если это были только разговоры, то странное явление, когда среди бела дня солнце вдруг померкло и небесный огонь коснулся Города сразу во многих местах, в Фиденах видели все. Цестия ходила мрачнее тучи, а Аргентарий – тот и вовсе как будто постарел лет на десять. Но потом их вновь навестил Сенека и внес некоторое успокоение в умы. Разговора Сенеки с дедом Полла не слышала, но в доме потом еще не раз повторялись его слова: «К сожалению, это было неизбежно. В противном случае началась бы новая гражданская война. Но этим, я надеюсь, все плохое закончится». Для подкрепления своих надежд он сослался на то, что священное древо богини Румины на форуме, начавшее было сохнуть, дало новые побеги.

Первые действия цезаря, последовавшие за смертью матери, казалось, подтверждали слова Сенеки. Он вернул в Рим нескольких знатных лиц, некогда изгнанных Агриппиной; возвращением из изгнания можно было считать и позволение перевезти в Город прах последней жены Гая Цезаря, Лоллии Паулины, которую Агриппина в свое время принудила к самоубийству.

В мае были учреждены торжества в честь первой бороды молодого цезаря. По обычаю в первый раз сбриваемая борода должна посвящаться богам. Но на этот раз семейный обряд превратился во всенародный праздник. Были объявлены Юношеские мусические игры, Ювеналии^[50], на которых ожидалось первое публичное выступление самого цезаря, а кроме того, принять в них участие было предложено представителям лучших семей независимо от возраста. Сенека прислал Аргентарию письмо с просьбой выступить на этих играх самому и позволить выступать Полле. Аргентарий согласился без особых колебаний, зато Цестия была в ужасе. Если обычно дед и бабка старались скрыть от Поллы порой возникавшие между ними раздоры, то на этот раз их словесное сражение разразилось прямо за общей трапезой.

– Что ты удумал на старости лет? – причитала Цестия. – И как можно позволить девочке, невесте, выйти на сцену, подобно блуднице?

– Успокойся, мать! – махнул рукой Аргентарий. – Мне выступать не впервой, ты сама знаешь. Не забывай, что и твой почтенный отец выступал с речами. Не чужда наша семья этому роду занятий. Да и внучке будет интересно. Что-нибудь прочитает, не страшно. Я надеюсь, все будет благопристойно. Не может же быть, чтобы уважаемых людей втянули в какое-то непотребство. Это далеко не худшая затея, какую можно придумать. Непривычно – да, но времена меняются, как известно, и мы меняемся с ними.

Цестия замолчала и принялась вытирать платком глаза.

Зато восторгу Поллы не было границ! Она сможет выступить в театре и прочитать любимые стихи, чтобы их услышали все, и даже сам цезарь! Уж что-что, а стихи она могла читать на память часами! На смену увлечению Овидием пришло не менее сильное увлечение Вергилием. На природу она теперь смотрела сквозь призму «Буколик» и «Георгик», а на любовь и долг – сквозь призму «Энеиды». Она от души сострадала Дидоне, но еще больше – Энею, обреченному следовать предначертанным путем. Для выступления Полла хотела выбрать их прощальный диалог, но Цестия, услышав, как она читает, категорически его запретила по той причине, что Дидона там говорит: