Спецслужбы СССР в тайной войне - Владимир Семичастный

Мне известно, что после смерти Куприянова руководители теперь уже Карельской Автономной Социалистической Республики передали две объемные тетради с его записями, сделанными им во время пребывания в тюрьме, Шелепину, а тот — Брежневу. В записях утверждалось, что и Андропов приложил свою руку к тому, что некоторые ленинградцы оказались среди репрессированных.

Что было сделано с этими тетрадями, каков их дальнейший путь, никому и ничего не известно. Их можно было передать в прокуратуру, а можно было и поберечь на всякий случай, дав знать Андропову, что они существуют.

Но это еще не все. В середине шестидесятых годов часть бывших ленинградцев открыто обратились в Центральный Комитет с письмом, в котором обвиняли Андропова в тех же самых проступках. Это письмо было передано для проверки в Комитет партийного контроля, а последний в ходе расследования обратился в Комитет государственной безопасности, ко мне лично, с просьбой дать заключение по этому письму.

У нас с Андроповым никогда не было близких отношений. Мы знали друг друга, но наши пути пересекались крайне редко. Однако в тот момент, когда Андропов узнал о поступившем письме, он стал искать подходы ко мне и, конечно же, обратился к Шелепину. У них отношения были более дружескими. Он пытался через Шелепина воздействовать на содержание моего ответа и дипломатично просил, чтобы Шелепин проследил за правильностью и точностью изложенных фактов. Ко мне лично он никогда не обращался, хотя все происходившее его долго беспокоило.

После того как было установлено, что часть сведений действительно имела место (однако главным виновником репрессий Андропов, конечно же, не был), я передал наше заключение первому заместителю председателя Комитета партийного контроля при Центральном Комитете партии Сердюку. И вскоре был освобожден от должности, так что судьба разбирательства в Комитете партийного контроля мне не известна.

Склонен думать, что возникшее положение Брежнева в высшей мере устраивало. Миронов ушел в мир иной, Цинева и Цвигуна он не мог предложить на пост председателя. Это было бы уж слишком прямолинейно. Партийный актив плохо воспринял бы такой шаг. Секретарь ЦК Андропов был наиболее подходящей фигурой. Он не был родом из Днепропетровска, «человеком Брежнева» его никто не называл, за его плечами была хорошая школа дипломатической и партийной работы.

В последующем Брежнев сделал еще несколько шагов, чтобы приблизить к себе Андропова и сделать его еще более обязанным ему. Андропов вначале становится кандидатом, а затем и полноправным членом Политбюро. Впервые после Берии председатель КГБ приобретает слишком большую власть в стране, и не только председатель, но и КГБ в целом повышает свои акции.

Однако подлинной самостоятельности у Юрия Владимировича было очень мало. Цинев и Цвигун следовали за ним по пятам. Даже когда председатель КГБ ездил в аэропорт провожать или встречать генерального секретаря, они сопровождали своего шефа. Хотя общее число заместителей перевалило за десяток, двум первым заместителям нечего было делать на аэродромах и вокзалах. Дорого это обходилось государству. Я вообще не могу себе представить, как с таким количеством заместителей можно оперативно работать. Оперативность уступала место бюрократизму.

А что касается Цинева и Цвигуна, то они, вероятнее всего, за отличное исполнение своих обязанностей получили звания генералов армии, и им даже присвоили почетное звание Героев Социалистического Труда.

Органы КГБ усилили контроль за так называемыми диссидентами. Число самих диссидентов к тому времени значительно возросло. Одних профилактировали, других пытались лечить, а третьих отправляли за границу. Сравнивать с тем, что было в мою бытность в КГБ, не приходится. Показатели возросли значительно. Для этой работы потребовалось создать специально новое Пятое управление.

Как это ни парадоксально, но судьбе было угодно, чтобы за мной стали следить те же самые люди, что обеспечивали слежку за Сахаровым и Солженицыным.

В Киев иногда доходили до меня вести о том, что происходит в КГБ. В первый раз я порадовался тому, что уже не нахожусь рядом с Брежневым, в 1968 году, когда войска стран Варшавского договора вступили в Чехословакию. Я не высказывался открыто против этой акции, однако с некоторыми новыми методами работы не мог согласиться. Не могу сказать, что в то время я бы поступал совсем иначе, чем это делал Андропов. Всех подробностей его действий, понятно, я не знал. Однако был рад, что за отправку войск в соседнюю дружественную страну не несу никакой ответственности.

Подобные же чувства я испытал еще один раз, но тогда мое неприятие событий носило более категоричный характер. Я имею в виду направление наших солдат в соседнюю страну, в Афганистан. Думаю, в 1978 году совесть у КГБ была нечиста. Вошли в страну, с которой у нас на протяжении длительного времени были самые дружеские отношения! Ведь граница с Афганистаном относилась к наиболее спокойным и надежным.

Пышным цветом начала проявляться коррупция, в том числе и в высших эшелонах власти. Большинство партийных комитетов в Краснодарском крае было причастно к мафии. В Узбекистане у одного из председателей местного колхоза были даже своя служба безопасности и своя тюрьма. В абсолютном противоречии с действовавшими советскими законами этот председатель проводил допросы и карал провинившихся по своему усмотрению.

Возникал вопрос: КГБ и лично Андропов знали об этом? Думается, знали, но смелости не хватило восстать против всего этого.

В Киеве я держался, насколько возможно, подальше от своих бывших коллег. Не хотел ставить их в затруднительное положение, тем более что перед моим приездом Шелест их собирал и предупреждал о нежелательности поддерживать со мной контакты.

И все-таки с чекистами мне пришлось раз столкнуться лбами. Однажды, было это уже после XXIV съезда КПСС, разговаривал я по телефону, и мне показалось, что на телефоне то ли кто-то висит, то ли он «под кнопкой». Я давно научился быть осторожным при телефонных разговорах, однако сам факт явного прослушивания меня основательно разозлил.

Закончив разговор, я положил трубку, потом снова ее поднял и набрал другой номер — начальника Пятого управления КГБ Украины Калаша. Этого человека я знал, когда он был моим подчиненным в КГБ, а еще раньше — по комсомолу. Он был у меня заместителем по кадрам. На него-то я и обрушил весь свой гнев:

— Не можете чисто работать, тогда займитесь чем-нибудь другим, — жестко сказал я.

— Владимир Ефимович, это неправда, этого не может быть, мы не следим, мы…

— Ты брось оправдываться. Ты не умеешь этого делать и прекрати, не позорься! Хочешь проверить? Приезжай, сам попробуй поговорить по этому «правительственному» телефону.

И он, видно, донес Федорчуку, тот — Шелесту, и Шелест мне говорит:

— Не связывайся ты с ними, ой вони будет! — Он сказал это по-хорошему, по-доброму.

С приездом Федорчука на Украину Шелест почувствовал себя стесненно. Он даже, как мне показалось, решил в чем-то меня предостеречь.

Было это на одном из заседаний, посвященном Ленинским дням. В президиуме народу почти столько же, сколько и в зале. Первый ряд президиума — все члены и кандидаты в члены Политбюро, а мы, зампреды, — второй ряд. Когда объявили перерыв и я шел мимо Шелеста, он меня неожиданно остановил: