Людовик XIV, или Комедия жизни - Альберт-Эмиль Брахфогель

Людовик пристально посмотрел на священника.

— Вы что-то имеете против него? Какой-нибудь новый, или, скорее, старый, прикрытый на время грех? Вероятно…

— Государь, пока де Лорен полезен вам и церкви, он невинен! Но придет время, он станет не нужен, и тогда-то вспомнятся ему все старые грехи!

Ментенон подала королю перо.

— Соблаговолите, ваше величество, подписать под этим письмом одно короткое решение: «Быть по сему». Мы пока вычеркнем из условий капитуляции звание маршала. По сдаче Нанси пошлем Лорена тайным агентом в Гейдельберг, а там посмотрим!

— Да, вы всегда были и будете нашим преданным, бескорыстным другом! — Король, смеясь, написал на письме шевалье де Лорена продиктованные ему слова.

В эту самую минуту в комнату почти вбежал встревоженный Филипп.

— Ваше величество требовали меня?

— Единственно для того, чтобы поздравить вас с предстоящим браком с принцессой Шарлоттой Пфальцской. Прочтите это письмо и благодарите мадам де Ментенон.

Нанси был сдан маршалу Креки. Лотарингия вполне покорена, следом за нею пали Эльзас и Франш-Конте. Танцмейстеры, фризеры, сельские учителя были везде шпионами Людовика XIV, а иезуиты, как застрельщики, еще до появления неприятеля наводняли предназначенную к завоеванию местность и заранее прославляли мудрое правление великого Людовика. Посольство де Лорена в Гейдельберге увенчалось полным успехом. Его красноречие, французское золото, близость войны, а главное — надежда усилиться благодаря родству с могущественными Бурбонами, заставили слабого и старого Карла Пфальцского согласиться на брак своей дочери с Филиппом Орлеанским. Он поступил в этом случае как пастух, жертвующий волку одного ягненка для безопасности целого стада. Устроив дело тут, шевалье отправился в Мюнстер, чтобы подвигнуть тамошнего епископа на союз с Англией, Францией и Швецией против Голландии, что понудило Генеральные штаты заключить договор с Испанией и Бранденбургом. К общему ужасу, император германский, прямой защитник всех мелких государств, не мог сделать ни шагу: не было у него ни денег, ни солдат. Венский министр Лобковиц и все тамошние иезуиты были щедро подкуплены. Бавария, прирейнские князья, увлеченные Фюрстенбергом, все были за Людовика. И всем этим политическим успехом французский король был обязан именно де Лорену. Пришлось поневоле забыть все прежние его проделки и милостиво призвать ко двору.

Принцесса Шарлотта Пфальцская отличалась полнейшим отсутствием красоты и женской грации, но зато обладала большим умом, говорила остро и колко и при случае умела отлично пользоваться этим преимуществом. Ее первое появление в Версале осталось надолго памятно французскому двору.

Король, привыкший видеть красавиц или по крайней мере грациозных французских женщин, не забывший еще и Анны Орлеанской, просто ужаснулся при виде супруги своего брата.

— Боже, как она безобразна! — невольно вырвалось у него.

— Государь, полно, — возразил Филипп. — Горький опыт убедил меня, что безобразие не вредит законным женам французов!

— И особенно тогда, — сухо добавила Шарлотта, — когда они французскому шоколаду предпочитают немецкое пиво!

— Вижу, что природа к вам милостива, принцесса, и вознаградила вас остроумием за недостаток физической красоты.

— Да, им можно в крайнем случае защищаться от тех, кто в женщинах видит только игрушку!

Его величество кивнул головой и повернулся спиной к новой герцогине, не умевшей и не хотевшей ценить его милостей.

Шарлотта редко показывалась при дворе, пренебрегала маркизой Монтеспан и, что еще хуже, ни малейшего внимания не обращала на Ментенон. Филипп не любил жену, но, к счастью, она принадлежала к тем спокойным, выносливым, сильным натурам, которые умеют находить опору в самих себе. Холодно и трезво смотрела Шарлотта в глаза жизни и поняла, что сама должна создать себе положение в свете.

Ее спокойная рассудительность, колкие и ядовитые отзывы приобрели ей не только уважение мужа и короля, но заставили серьезно беспокоиться Ментенон. Мало-помалу весь двор стал побаиваться ее злого языка, а это было чуть ли не единственным спасительным орудием в то время.

В марте тысяча шестьсот семьдесят второго года три старых друга сидели в маленьком домике на улице Ришелье, против театра Пале-Рояль: Мольер, богатый, всеми уважаемый писатель, эпикуреец Лашапель и семидесятилетний маршал Вивон, граф Пизани. У них шел оживленный разговор; но не о прошедшем, а о настоящем говорили они, удивляясь всему происходящему во Франции.

Да, поражали их настоящие порядки, но в их глазах они были не лучше, а несравненно хуже прежних. Семейная жизнь Мольера шла теперь ровнее, его Арманда была вполне удовлетворена славой и богатством мужа, что же касается разнообразных жизненных удовольствий, то поневоле она стала сдержанней. Со времен де Ментенон полиция строго наблюдала за общественной благопристойностью, цензура — за театром. В Версале блестящие празднества, мифологические маскарады сменились строгой набожностью, а легкомысленный тон парижан волей-неволей принял более серьезный оттенок. Да, времена были не те; большинство молодежи было в действующих войсках, и если кто и грешил, то грешил втихомолку. Мадлена Бежар, свекровь Мольера, умерла, а он привык к ее воркотне, как привыкают к старой болезни. Со времени ее смерти и ему, и всему дому чего-то недоставало. Все стало точно тише.

Жизнь маршала Вивона шла тоже иначе. Его дочь, красавица Катерина, или Артениса, умерла; дом Рамбулье давно потерял свое значение. Кто имел имя — не нуждался в его покровительстве, у кого его не было, тот не ждал уже оттуда помощи. Иезуиты-победители вовсе не нуждались в этом эстетическом клубе. Зять маршала, маркиз, уехал в действующие войска, старик остался один с внуками. Он жил роскошно, вращался в высшем кругу, знал о ходе всех политических и военных дел, но уже не находил нужным принимать что-либо близко к сердцу, терять из-за чего бы то ни было свое стоическое хладнокровие.

Но сегодня он был сильно взволнован, видно было, что он пережил нечто, поразившее его до глубины души. Жаркой речью облегчал он свое сердце у Мольера.

С мрачным удивлением выслушал его писатель.

— Он — маршал! Лорен вновь при дворе и маршал Франции! Не скажи этого вы, маршал, — я принял бы такое известие за бред сумасшедшего!

— Не называй меня маршалом, старый друг, мне стыдно носить этот титул! Я Вивон, просто Вивон!

— Изменник, изгнанный из отечества, человек, заподозренный в отравлении герцогини Орлеанской, сделан маршалом! Да так, пожалуй, сам черт попадет в папы!

— Ну, частенько случалось это, Батист! — смеясь, проговорил Лашапель.

— Сказано, видите ли, что на войне на Рейне и в Лотарингии, при заключении Пфальцского союза он оказал важные государственные услуги, — процедил нехотя Вивон. — Может статься, у Ментенон и принца Филиппа есть и другие причины тянуть его за уши. Этот бездельник знает слишком много тайных дел за разными высокопоставленными лицами, ну и следует купить его дружбу! Да, все идет лучше и лучше во Франции!