Екатерина Дашкова - Ольга Игоревна Елисеева

Могло ли одно послание изменить участь княгини? Или Павел I проявил свою обычную непоследовательность? Скорее другое — Дашкова упомянула конверт, куда было вложено письмо. Там могли находиться и иные документы. В ответ на их отправку и произошло прошение. Иначе трудно объяснить короткий срок ссылки.

Что это были за бумаги? В один конверт много не положить. Листок-другой. Павел I интересовался главным образом гибелью Петра III и слухами о своей незаконнорожденности. Вспомним, как перед переворотом Екатерина поблагодарила нашу героиню: «Вы охотно освобождаете меня от обязательства в пользу моего сына»{884}. Значит, подруга должна была сказать Дашковой нечто, позволяющее пренебречь правами ребенка. В 1774 году в «Чистосердечной исповеди» Г.А. Потемкину (не то письме, не то автобиографической заметке) Екатерина II намекала, что отцом Павла был не великий князь{885}. Дашкова могла обладать более ранним вариантом источника.

Княгиня рисует колоритную картину прибытия своего прошения к Павлу I. Император пришел в ярость, прогнал супругу Марию Федоровну, пытавшуюся передать конверт, и заявил, что «не желает быть свергнутым с престола, подобно своему отцу». В Коротово полетел курьер с приказом отнять у Дашковой бумагу и чернила.

Но тут в дело вступила фаворитка Павла Екатерина Нелидова, с которой императрица давно и хорошо ладила. «Та отдала письмо младшему сыну государя великому князю Михаилу и вместе с государыней повела его к Павлу». При виде ребенка император смягчился и сказал дамам: «Против вас нельзя устоять».

События происходили в феврале 1797 года, когда Михаил Павлович еще не родился. Единственным августейшим младенцем в тот момент был Николай, и, вероятно, именно в его руку вложили послание княгини. Но почему Екатерина Романовна все-таки назвала Михаила? Запамятовала? В мемуарах есть ее собственноручная приписка: «Павел утверждал, что только этот сын является императорским высочеством, так как он родился после восшествия его на престол; он, казалось, любил его больше других детей»{886}.

Ремарка княгини о Михаиле Павловиче уводит в область туманных идей императора о судьбе престола, с которыми княгиня позднее могла познакомиться через Ф.В. Ростопчина. Павел I то дарил титул цесаревича второму сыну Константину, то заявлял супруге, что женит их дочь Екатерину на принце Вюртембергском, чтобы передать корону этой паре{887}, то сомневался в законности некоторых из своих детей{888}. Под особым подозрением находились погодки Анна и Николай. Марию Федоровну винили в связи с придворным гоффурьером. «Мудрено закончив с женщиной все счеты, иметь от нее детей»{889}, — якобы написал Павел Ростопчину. Княгиня никогда не упоминала о незаконнорожденных детях на страницах мемуаров. Ни о Ранцовых, ни о собственных внуках, побочных отпрысках сына, ни об императорских чадах. Но, подставляя на место одного августейшего младенца другого, княгиня намекнула, чему именно был посвящен отданный документ. Шатким правам самого Павла.