Преемник - Марина и Сергей Дяченко

— Беги, — не давая ей времени опомниться, я легонько подтолкнула её в спину. На платьице осталось мокрое пятно; машинально вытирая руки о передник, я смотрела, как Алана идёт к дому. Не раз и не два мне показалось, что она готова развернуться и задать стрекача.

Губы няньки шевелились; дверь за обеими тихонько затворилась, а я присела на трухлявую плашку, как-то сразу ощутив немыслимую, многодневную усталость.

Лодочка покачивалась на спокойной мыльной глади. Тугие бока пузырей переливались радужными пятнами и беззвучно лопались; пена в корыте таяла, как весенний снег.

— Ты доволен, Луар? — спросила я шёпотом.

Ответом был далёкий стук копыт.

По моей спине пробежал мороз. Не двигаясь с места, я комкала в пальцах мокрый передник: опять? Может быть, за мной? Как я сказала вчера — пусть пытают… Я покажу под пытками…

Впору было бежать в дом — но я сидела, вцепившись в передник, не пытаясь справиться с оцепенением. Тория… Они сейчас… Они вдвоём, нельзя мешать… Этот новый визит, как некстати…

Стиснув зубы, я заставила себя подняться. Не следует мешать тем двоим, что наконец-то соединились; встретить же пришельцев некому, кроме меня.

Топот копыт приближался. Ковыляя к воротам, я поняла, что на этот раз всадник один — а больше и не надо, одного конвоира вполне достаточно…

Я уже огибала угол дома, когда в щель между створками неплотно закрытых ворот просунулась рука. Ловко, привычным жестом отворила засов — я и рта не успела раскрыть, а половинка ворот уже качнулась, распахиваясь, и в растущем проёме показалась сперва лошадиная голова с пеной на губах, потом широкая вороная грудь и уже потом — всадник, на этот раз без красно-белого мундира.

Человек резким движением откинул со лба слипшиеся волосы; глаза его стремительно обежали двор и задержались на запертой парадной двери, на крыльце, с которого моими стараниями стёрты были следы запустения…

Меня он не заметил. Я стояла за углом, привалившись к стене, потому что ноги мои враз ослабели.

Он соскочил с коня и бросил уздечку. Два шага, и вот он уже на ступеньках крыльца…

— Эгерт!!

Он обернулся; я споткнулась на бегу и растянулась во весь рост, снеся головы с десятка белых одуванчиков.

В доме звонко хлопнула дверь и заскрипела лестница под торопливыми шагами.

* * *

Собственная рука, выводящая меловые узоры на полу деканова кабинета, казалась Луару скрюченной птичьей лапой.

Он спешил. Там, за дверью, стоял Эгерт Солль; его шёпот обволакивал Луара, хотя слов было не понять. Луаров слух сделался странно избирательным — он слышал возню стражников на лестнице, сопение старичка-служителя, крик воробьёв под окнами, даже, кажется, робкие усилия гнездящейся между стенами мыши — а вот слова Эгерта Солля, сказанные именно для Луара, теряли смысл, просто лились, как вода.

Но Луар слушал. Ему доставляло удовольствие ловить в голосе Солля знакомые интонации; он был в безопасности, он знал, что встречи не случится. Приятно смотреть на огонь — но залезть в него решится не каждый; Луар слишком хорошо помнил последнюю встречу с бывшим отцом… Хотя нет, последняя была в лесу, в стане Совы… Скрестить оружие не страшно. А вот тот ковёр на полу каварренского дома, распрямляющиеся ворсинки… Он не хотел бы проходить через это снова. Избавьте.

Сейчас он уйдёт. Эти люди думают, что затравили его, как волка, загнали в тупик. Эти люди привыкли всё решать с помощью своего железа — и Эгерт такой же… Почти такой. Он говорит что-то важное — жаль, что Луару не понять. Но говори, Эгерт. Говори, твой голос будит воспоминания…

Чёрный головастик — скользкий шарик с хвостом. Тычется в стенку корыта, щекочет ладонь. Дохлый малёк на отмели, тусклая серебряная полоска… Вдавленный в снег отпечаток мощной лапы… Полозья, горящие на солнце…

Снова эти ворсинки, будь они неладны. А Солль говорит сейчас особенно страстно, особенно сильно…

Журчание водопада. Говори, Солль…

…Но как хочется совершить эту глупость. Пускай бесполезно — все глупости бесполезны, а некоторые ещё и вредны… Видеть тебя. Эгерт. Эгерт…

За дверью сделалось тихо. Луар, сбитый с ритма, удивлённо поднял голову; тихо. Тихо. Торопливые шаги; бормотание служителя. Новый голос — незнакомый; тихо. И в тишине абсолютно ясный, чётко различимый шёпот:

— Ломайте дверь.

Пауза. Хриплый рёв:

— Именем правосудия!

Луар зажмурил глаза. Ему вдруг сделалось страшно — будто из-за двери ударил тугой смрадный ветер. Ненависть, вот что это такое. Ненависть, ищущая выхода.

Ага, удовлетворённо кивнул Фагирра. Вот мы и подошли к главному… Проклясть ублюдка недостаточно. Следует ещё и убить… Ибо кто рождён по ошибке, умирает всегда справедливо. Его смерть исправляет, так сказать, несоответствие…

Загрохотала дверь. Ещё удар. И ещё. Мерное кряхтение людей, занимающихся тяжёлой работой. Бух. Бух.

— Зачем? — спросил Луар растерянно.

Удары прекратились. Снова наступила тишина. Дыхание, которое Луар узнал бы из тысячи; рука его судорожно стиснула медальон.

— Ты откроешь, ублюдок? Или мне взяться за тебя самому?

…Чёрная пыль. Гаснет свечка — тонкий дымок…

Ему захотелось не быть. Две силы, избравшие его душу своей щепкой, слепились воедино: чужая отторгающая воля и собственное желание исчезнуть, бежать прочь…

Он кинулся.

…Больно.

После того, как рухнули стены кабинета, после того, как покрытый рисунком пол обернулся воронкой, после того, как слияние сил выбросило Луара в темноту, в никуда, после всего…

Тело его исполинским бесформенным слизнем стекало по склону — жгучее тело. Огненная масса; он слышал, как трещали, обугливаясь, хрупкие кости деревьев, как плавились камни под тяжёлым брюхом, он ощущал спёкшийся в корку песок. Он источал зарево — красный пожар до небес, он оставлял за собой чёрную пустыню, и крик его был раскалённым, зыбко трясущимся облаком…

А потом он очнулся, и ему показалось, что он лежит лицом вниз, раскинув руки, глядя в зелёный ковёр на полу. Старый ковёр с примятыми ворсинками…

Это была земля, проплывающая далеко под ним — зелёно-серая, окутанная туманом, с блестящими прожилками ручьёв и ровными квадратами полей. Он висел среди неба, и раскинутые руки его казались сведёнными судорогой; повернув голову, он разглядел белую лопасть из плотно сплетённых перьев.

От неловкого движения баланс нарушился. Земля опрокинулась на бок, и он увидел полосу побережья, за которой расстилалось бесконечное голубое пространство.

Ему не было страшно и не было весело. Он просто висел посреди неба, неподвижно раскинув крылья. И тень его плыла по пыльной дороге, и отражение его упало на воду круглого, как чашка, озера…