Ястреб халифа - Ксения Медведевич

– Давай, говорю, – сердито понукнул его халиф. – Талисман давай. Для магического зеркала.

– Ах да, – Тарик встряхнул головой и отлепился от оконного проема.

И вытащил из рукава металлический позолоченный диск шириной не более половины ладони. Аммар с любопытством присмотрелся: по ободу кругляшка шла надпись размашистыми хвостатыми буквами сумеречников, потом следовали символы планет, а потом концентрическими кругами – еще две надписи.

– Что это? – блестя глазами, поинтересовался он у Тарика и ткнул пальцем в буквы.

– Да чушь, – дернул плечом нерегиль и брезгливо скривился – золоченый плоский круг, казалось, внушал ему неодолимое отвращение. – По краю – так вообще белиберда, якобы имена семи ветров власти. Дальше символы и имена планет – кстати, буквами Ауранна, но на ашшаритский манер: Зухал, Мустари, Миррих, Шамс, Зухра, Утарид, Камар…

– Ну а это?

– А это, – тут нерегиль скривился окончательно, как будто в рот ему выжали сок лимона, – якобы имена предержащих ангелов.

– А ты откуда знаешь, что это «якобы» имена? – фыркнул Аммар.

– Я с этими ангелами разговаривал. С детства, – отрезал нерегиль. – И уж имена их – и на нашем, и на их языке – знаю в точности и все до единого. Вот этой вот чуши – Каптиэль, Саткиэль, Анаэль и прочей белиберды – среди подлинных имен Сил мира нет.

Если бы не свидетельство Яхьи ибн Саида, халиф за такое бесстыжее хвастовство и богохульное кощунство приказал бы отдать самийа распорядителям наказаний – чтоб высекли и разом отучили позорить ашшаритское богословие. Но Яхья клятвенно заверил эмира верующих, что так оно и есть: нерегили взбунтовались не где-нибудь, а прямо в благословенном земном раю. Подняли мятеж, неверные свирепые собаки, против ангелов Всевышнего, против Властей и Престолов, живущих посреди благоухающих садов и белого винограда.

Вот народ, мрачно подумал Аммар и смерил Тарика строгим взглядом. Мало тебя еще наказали, собаку эдакую, выдав верующим ашшаритам головой, – и халиф с удовлетворением почувствовал себя орудием Божественной справедливости.

– А вдруг там эти имена люди услышали и все переиначили? – Аммар решил не сдаваться – тоже мне, избранный собеседник ангелов выискался.

– В стране моего детства никаких людей отродясь не было и никогда не будет, – отрезал Тарик и зло прищурился. – Только этой напасти нам не хватало.

– А если у вас там было все так прекрасно, то чего же вы оттуда выперлись и сюда, к нам, к людям, приперлись? – прищурился в свою очередь Аммар.

Тарик раскрыл было рот, но вдруг смешался – и закрыл рот. Халиф аш-Шарийа с удовлетворением кивнул – и взглядом приказал: мол, дальше рассказывай. Нерегиль зло прижал уши, но повиновался:

– Вот и все, больше ничего не написано.

– А чего ты тогда на него морщишься, будто тебе на ногу наступили?

– А вы его изготавливаете отвратительным способом – прокаливаете в семи истечениях человеческого тела: крови, семени, слюне, ушной сере, слезах, экскрементах и моче. Тьфу.

– Но ведь оно действует? – усмехнулся Аммар.

– Но не из-за того, что на него кто-то помочился, – процедил нерегиль.

Похоже, он начинал злиться не на шутку. Аммар решил заканчивать дергать своего ручного тигра за усы и задал последний вопрос:

– А из-за чего?

– Из-за того, что при изготовлении на кровь и пение заклинаний слетается… шайтан знает что. И дает зеркалу Силу, – мрачно ответил нерегиль.

– Эй, – Аммар отдернул руку, – ты чего сюда притащил?

– Это зеркало аль-Джунайда, – успокаивающе отмахнулся Тарик. – К Джунайду слетались понятно кто – джинны.

– Аааа, – с облегчением выдохнул Аммар. И тут же подпрыгнул от нетерпения: – Ну так давай, давай, чего ждешь!..

Кругляшик булькнул, мгновенно опустившись на дно чаши. Тарик наклонился и дунул на воду.

В воде всплыли скальная стена и высохшая неплодная долина под ней. В серовато-желтом камне сквозь струящееся марево раскаленного воздуха чернели отверстия входов в пещеры. К ним поднимались лестницы, сплетенные из прочного джута. У подножия скал, среди бесформенных холмов и жухлых кустов, раскинулся палаточный городок – цветные, серые, заплатанные и роскошные шатры торчали и хлопали полотнищами, насколько хватало глаз. Между ними сновали люди, бегали голые грязные дети. Ханака. Дервишеская обитель – в долине Лива ар-Рамля.

Тихонько ахнув – ах ты ж, как же я раньше не догадался, – нерегиль перевел глаз зеркала на громадную скалу с короной камней на вершине. У ее подножия, у низкого входа в черную пещеру, царило праздничное оживление: на кустах развевались яркие ленты, звенели колокольчики, женщина в богатом хиджабе ползала на коленях и щеткой обметала камни входа. Сметала сор, веточки и белые перья – много-много белых перьев. Они завивались вверх и, медленно кружась в жарком воздухе, опадали на камни.

Вереница других ашшариток – все стояли на коленях, кто в чем: кто в нищенской тканине, кто в шелке, – смиренно ждала своей очереди. В паре шагов от входа на коврике сидела и с монотонным завыванием раскачивалась взад-вперед женщина – черные волосы выбились из-под платка и мотались в такт ее однообразным движениям, некоторые сидевшие на земле люди попали в такт этому колыханию и тоже наклонялись и откидывались, наклонялись и откидывались, гудя странные однообразные фразы. Воздух шел струями беспощадного зноя, с небес выжигающим глазом смотрело солнце. Из пещеры на дневной свет вышел дервиш – и, рассмотрев его одеяние и колпак, нерегиль ахнул.

Это был джамийит.

– Не может быть, – пробормотал он. – Не может быть, это же обитель Хальветийа. Зу-н-нун? Зун-н-нун, где ты?

Не мог же шейх ордена Хальветийа просто так уступить обитель чужакам? К тому же враждебным? Где ты, шейх? Где ты, Зу-н-нун?

Зеркало ухнуло во тьму и звон цепей. Полуголый старик, сидевший на соломе у стены, с трудом поднял голову – он был закован по рукам и ногам. Рядом в соломе копошились другие истощенные, мокрые от пота, звенящие железом тела. Тюрьма. Зу-н-нуна с учениками бросили в тюрьму?! Какого города?..

И птица магического взгляда кувыркнулась вверх, вверх, в небо – и оттуда парящим полетом, в размахе крыльев опрокинулась на громадный прямоугольник масджид. Куртуба.

– Да что ж такое, – в голосе самийа Аммару послышалось чуть ли не отчаяние. – Что ж такое?! Опять?!

И в зеркале все завертелось, завертелось – и ввинтилось в черную нору пещеры, рвануло вперед, вперед – и очутилось в низкой подземной зале. На молитвенных ковриках рядами сидели дервиши в черных одеяниях и опрятных колпаках ордена Джамийа. Под сводами мерно гудели голоса – наступило время радения. А у дальней стены, у покрытого черным знаменем прямоугольного каменного возвышения, на оленьей шкуре сидел сухопарый человек с умным и властным лицом. И вращал трещоткой, щелк-щелк, раз за разом, прикрыв глаза, вращал трещоткой, задавая ритм молящимся. Шейх.