Взрослая колыбельная - Юлия Шолох

— Нет, госпожа, — осторожно отвечает он. — От них вестей нету.

— А от моего жениха?

— Никаких вестей нет.

Колк косится на лесника, а я не смотрю, задираю подбородок вверх. Пусть знает!

— Можно я пойду? — выдавливает седой. Судя по всему, рядом с нами ему жуть как неудобно.

— Иди.

Бочком, бочком он выходит из бани и убирается прочь. В голове кружится водоворот: страх и отчаяние. Панически стучит сердце, ни тени былого умиротворения. Лесник до сих пор стоит неподвижно.

— Чего смотришь?

Глаза у него сейчас, как колодцы.

— Ты выходишь замуж?

— Да.

Его качает. Это так необычно, будто скала дрогнула и подалась, собираясь падать.

— Будь счастлива.

Вот так, значит? Выдавил два слова с таким видом, будто с ними сердце себе вырвал, и думает, этого достаточно?

— Ты хочешь, чтобы я была счастлива?

— Да, — кивает тяжелой головой.

— И ты готов сделать что-нибудь для моего счастья?

— Что угодно, — снова быстрый кивок.

— Выдать меня замуж?

Он только молчит, покачиваясь и тяжело дыша.

— А если я скажу, что для счастья мне кое-что нужно, кое-что такое, что конкретно ты можешь для меня сделать?

— Я сделаю все, Катя.

— Как интересно…

Мучить его и больно, и приятно. Все равно что ковырять рану на собственном теле.

— Я хочу мужчину.

— Что? — сипит он, с трудом поднимая голову. В его глазах плещутся голубые волны.

— Мужчину хочу. Сейчас. А жених очень далеко, приедет не скоро. А ты крепкий, сильный, если побреешься, будешь совсем красавчик. Так что, поможешь по старой дружбе? Встретимся через полчаса в гостевом доме.

Он сглотнул и снова пошатнулся. Так неестественно для него. Обычно он как скала на месте стоит.

— Я не могу отказаться, Катя.

— Почему тогда голос такой несчастный? Я не убивать тебя собираюсь, а упасть в твои объятия!

Моим едким голосом можно насекомых травить.

— Я приду.

— И сбрей эту чертову бороду!

Развернувшись и сгорбившись, он принялся раздеваться, а я пулей вылетела из предбанника и отправилась в гостевой дом. Умылась там из рукомойника. Лицо горело, будто я все еще в парилке. И грудь горела, словно паром обдало.

И только тогда поняла размах своей злой шутки.

Мне хотелось его уколоть, сделать больно, всадить нож так же глубоко, как сделал однажды он. Хотелось просто наказать, я ведь тоже не святая, как каждый, испытываю злость и обиду… Но почему ноги подкашиваются при мысли, что он сейчас войдет, обнимет крепкими руками и поцелует, как когда-то?

Черт, останавливать его поздно, он уже в бане закрылся. И не буду! Пусть сбреет свою ужасную бороду, невелика потеря. Чем бы только заняться пока, чтобы так не нервничать?

В окне лес, эта зелень так намозолила глаза, что хочется других красок — ярких, даже кислотных. Такого розового, что зубы сводит, такого неонового, что в ночи огнем горит. А ничего такого в Эруме нет.

Делами бы заняться, да не получается… Письма бы написать, отчеты составить… но бумаги высыпаются из рук, буквы смешиваются, не дают себя прочитать.

Придет — рассмеюсь в лицо и выставлю за дверь. Даже ничего объяснять не буду, скажу только: «Пошел вон!»

А может, дверь запереть? Это будет забавно — когда он поймет, что дверь заперта. Сразу догадается, что его пускать и не собирались? Или будет скрестись, просясь внутрь?

Да, надо бы…

Что это? Так быстро…

Дверь закрывать поздно, вот он и вошел. Боже, язык отнялся. Он так красив без своей бороды и в распахнутой рубашке! Его тело стало крепче, разве раньше у него были такие выпуклые мышцы? И этот влажный блеск кожи… моя погибель. А глаза… Жена старосты сказала — бирюзовые… Как в воду глядела.

Надо что-то сказать, что-нибудь сказать… Указать ему на дверь.

Но язык не поворачивается. Пока он молча, раскрытой ладонью осторожно прикрывает дверь. Не поворачивается, пока он стягивает рубашку, оставляет, не глядя, на стуле и подходит вплотную, дышит мне в лицо. Его руки так осторожно тянутся, как будто боятся поймать пустой воздух. А прикоснувшись ко мне, вдруг вцепляются так, что теперь уже поздно… Теперь уже поздно…

Дурман поглотил нас как несмышленышей, забывших о реальности. И жалко не было.

Очнулась от плотного дурмана я намного позже, в кровати, в ворохе сбившегося белья, крепко обнимая его за шею. Волин лежал рядом, прижимая меня своей рукой к кровати. Его кожа загорела больше моей, даже ноги — моя белизна против его легкой смуглости. Два цвета в одной постели.

Описать только что случившееся безумие мне, кажется, не под силу. Боже, меня так никогда не целовали. Когда я потеряла голову? В какой момент перестала быть разумным существом? Когда он вошел в комнату? Когда прикоснулся к моему телу сквозь ткань? Или когда спускал сорочку с плеч своими горячими пальцами? Когда посмотрел своими невыносимо бездонными глазами и волны его взгляда всколыхнули что-то глубоко внутри? Или когда я просто вдохнула запах его чистой кожи?

Со мной не случалось такого прежде… только один раз, той самой злопамятной ночью, когда началась вся эта история с обманом и предательством. Те картинки уже смылись, смазались от времени, зато теперь перед глазами другие: свежие, яркие. Моя грудь в больших осторожных руках, его лицо над моим, он осматривает меня медленно и нежно. Его плечо, к которому приятно прижиматься губами, чтобы не кричать, когда он двигается, когда его тело движется в моем, заставляя вспомнить главную мирскую тайну — животную тягу тел друг к другу.

В наш первый раз он не смог показать мне, что случается между мужчиной и женщиной. Вернее, как это должно случаться. Зато сейчас окупил с лихвой — попросту набросился, как голодный, и своим напором, своим жаром заставил забыть, где я и с кем. Сколько, оказывается, наслаждения может принести правильный мужчина, когда хочет его подарить.

Только бы он ничего не говорил. Я не хочу разговаривать, тратить впустую слова. Я хочу продолжения, хочу еще. Все напрасно, но пусть хотя бы на ночь, на несколько жалких часов я получу идеального любовника.

Получается, моя участь — несколько жалких часов? И смешно, и горько!

Мужская рука пошевелилась, передвинулась к ягодицам, уверенно обхватывая их и сжимая. Я, кажется, догадываюсь, что он сделает дальше. Мои ноги не ждут, раздвигаются, подчиняясь ритуалу. Сейчас он сделает это снова — переплетет наши пальцы и заставит меня двигаться, биться в попытке приблизить самые яркие секунды в моей жизни.