Сто полей - Юлия Латынина

Некоторые крестьяне убежали в лес и горы, а остальные сыпали себе на волосы грязь и ложились на обочину, раскинув руки.

Лиддин Черноногий, племянник графа, сказал:

– Надо сжечь деревню и засеять место это солью.

Чужеземец Бредшо принялся говорить ему громкие слова и под конец заявил:

– Сначала вам придется иметь дело со мной.

Лиддин очень удивился и сказал:

– Его, наверно, околдовали, пока он висел на скале. Я думаю, этих грязеедов надо сжечь, а с вами, господин Бредшо, я сочту за честь драться через неделю, когда пройдет ваша рука.

Тут подъехал Даттам от горящей мельницы, весь в грязи и крови, узнал, в чем дело и сказал Лиддину:

– Я обязан господину Бредшо жизнью. Стало быть, обязан поддержать его просьбу.

Опустил глаза и прибавил:

– Помилуйте! По всей стране будут петь: Лиддин Черноногий дрался с юродивыми, чтобы отомстить за убыток, справлял тризну по амбарам.

Лиддин смутился, и больше его имя в этой истории не упоминается.

А граф проехал в окружении своих людей по деревне и объявил, что не преступит рамок закона. Он был зол и задумчив, потому что ржаные корольки раньше были хорошими работниками.

По закону, если в местности совершено преступление, а преступник не пойман, правосудие обязано арестовать местных жителей в количестве, достаточном для того, чтобы их односельчане сами разыскали и представили виновника. Люди графа стали вязать крестьян из уважаемых дворов: те, впрочем, сами протягивали руки и выходили распоясанные. Суд назначили на вечер.

* * *

К вечеру о бунте стало известно в соседних селеньях, и многие прискакали на помощь Даттаму, большею частью для того, чтобы выпросить у него подарки за вассальную службу. Были, однако, и такие, которые стояли кружком и роптали, что раньше крестьяне не бунтовали, и не проклятая ли шерсть тому виной?

После этого люди Даттама поехали по полям и вскоре набрели на отряд из троих рыцарей, охранявших какого-то человека на ослике, и один из дружинников Марбода Кукушонка сказал, что это тот самый проповедник, которого они убили в Золотом Улье. И так как дружинникам показалось подозрительным, что убитый проповедник воскрес, они решили, что без колдовства тут дело не обошлось и потащили его в замок.

У стен замка они повстречали Даттама, – тот ехал на лошади. К уздечке лошади была привязана длинная веревка, а к веревке были привязаны за шеи десяток бунтовщиков. И как только один из бунтовщиков увидел человека на ослике, он сказал:

– Этот проповедник – и вправду колдун. Я почему ему поверил? Я пахал барское поле, работы на два дня. Вдруг стоит, откуда ни возьмись, этот: «Давай пособлю». Я прилег под куст, – глядь, все уже вспахано и засеяно.

Тут один из рыцарей, сопровождавших человека на ослике, спешился и сказал:

– Все те из нас, кто верит в единого бога, знают, что этого человека зовут Белым Ключником, и он не колдун; а вера наша запрещает убийства и насилия. И еще я готов свидетельствовать, что три года Белый Ключник проповедовал в столице, а неделю назад вернулся сюда, ушел в скит и никого к себе не допускал. А еще я хочу сказать, что в Золотом Улье Марбод Кукушонок рассек мечом не его, а его брата. И мертвец, конечно, не ожил: разрубленное тело, однако, сползлось.

– Снимите его с ослика и привяжите к хвосту моего коня, – сказал Даттам.

Это не всем понравилось, и люди сказали:

– Он не делал зла.

– Он-то и виноват больше всех, – возразил Даттам, – потому что прочие только рубят головы, а этот навязывается в советчики мирозданию. Отдайте мне его. Это он везде говорит, что добро должно бороться со злом, и из этой веры и произошел бунт.

Рыцари зашептались. А в этих местах у многих были управляющие из ржаных корольков.

Проповедник поглядел на него, а потом сказал:

– Вы, господин Даттам, человек хищный и страшный, но и вы знаете, что наша вера воспрещает насилие. А когда мы говорим о борьбе добра и зла, мы имеем в виду борьбу между тем, что существует, и тем, что не существует, а тайная борьба происходит только в душе человека, если она у него есть. А вы, господин Даттам, человек бездушный. И бог ваш, Шакуник, о нем и говорить-то нельзя, как сорока, любит грязь и золото.

Даттам поднял брови:

– Может, о Шакунике и нельзя говорить, однако он есть то, что делает возможным речь. Он предшествует миру и творит мир, предстоит субъекту и объекту, действию и состоянию. Как же может творец презирать свое творение? Как же золото, или хороший меч, или красота замковых стен может быть ему чужда?

– Золото, – сказал проповедник, – и вправду ему понятно. Вот что, однако, чуждо твоему богу: различение добра и зла.

– Славно же различали давеча твои ученики добро и зло!

– Это – ересь! – закричал Белый Ключник.

Даттам захохотал.

– Ах, так! Сначала ты тех, кто не верует в Единого, называешь хищниками и злыднями, а потом ты хищниками и злыднями готов назвать всех, кто не верует, в точности как ты, в твоего без…евого бога.

Невозможно сказать, как именно выразился Даттам о Едином боге, и на отсутствие какой части тела он указал. А только известно, что слово, произнесенное Даттамом, Арфарра не велел включать в составляемый им словарь аломского языка, по причинам приличия.

– Чего ты брешешь, собака, – заорал проповедник, – и как ты смеешь называть Единого!

– Это не я его называю так, а ты, – покачал головой Даттам, – ведь ты говоришь, что он бесплотен?

– Да.

– Ну, а раз он бесплотен, то и безнос, и безглаз, и х… у него тоже нет. Экий калека!

Все рыцари вокруг прыснули. Идея бога бесплотного многим из них была по душе. Но что у бесплотного бога нет, простите, той штуки, которой делают детей, и что он хуже самого последнего мальчика-евнуха, они как-то не думали, и когда Даттам сказал им такую разумную вещь, их любовь к бесплотному богу как-то сникла, как эта самая штука после соития.

А Даттам, улыбаясь, продолжал:

– Ты мне объясни, однако, как же можно различить добро и зло, если бог один?

И оглядел всех столпившихся вокруг: а уже много народу прискакало, прослышав о том, что Даттам сцепился с Белым Ключником, и не все прискакавшие были на стороне Даттама.

– Говорят, – продолжал Даттам, – боги часто ссорятся. А люди принимают сторону то одного, то другого бога, и это, в сущности, и есть свобода воли. В каждой песне поется о выборе: и герой – это тот, кто сам выбирает бога и судьбу. Ну, а если бог един – то и свободы воли нет, и добра и зла нет, и все позволено. И в любом своем зле я, лишенный выбора, справедлив, а бог, карающий меня, несправедлив, потому что зло я не мог совершить помимо его воли. И вот вы хотите сделать мир, где нет героев, а есть только божьи крепостные! Права выбирать у них нету, есть только обязанность грешить и страдать.