Песни Петера Сьлядека - Генри Лайон Олди

Капитан разговаривал с калекой ласково, по-дружески, но от такой ласки Петер почувствовал, что замерзает. Будто в январский сугроб кинули.

Поводырь не отвечал; слепец храпел сбоку.

– Хорошо, меня ты забыл. А бой под Неясвицей? Когда фон Бакхтеншельд, дурак оловянный, кинул нас на валы Ржегуржа? Сверху били мушкеты, твой отряд рассеялся, переходя через ров, началась резня меж повозками… И какой-то прыткий гвизармьер подсек тебя под колено. Такое забыть трудно: он тебя еще поперек рожи свистнул, падающего…

Взгляд брабансона абордажными крючьями вцепился в калеку.

Спустя минуту капитан встал, разминая затекшие ноги.

– Аника-воин… Вот на таких, как ты, слизень, он и жирует. За брехню подают больше, а, ландскнехт? Ладно, хоть по уши в дерьмо влезь: там тебе самое место! А этого Анику я все равно найду. Dio, da mini virtutem! Найду, обязательно…

Капитан собрался было уходить, но задержался.

– Кончить бы тебя, гаденыш. Да мараться противно. Небось сам сдохнуть мечтаешь. Держи на прощанье…

И пнул калеку сапогом.

Что случилось дальше, Петер понять не успел. В тенях, мечущихся по стенам, было трудно что-либо разглядеть толком. Каганец, обретя крылья, взлетел в воздух. Огонек на миг полыхнул грозовой молнией, и в память врезалось на всю жизнь: брабансон, противоестественно извернувшись, силится вывернуться из капкана – мертвой хватки калеки, обхватившего капитанскую ногу, словно мать утраченное и вновь найденное дитя; страшно, сломанной веткой, хрустит колено, тело капитана перечеркивает границу света и тьмы, откуда в лицо падающего выдвигается угол дубовой столешницы…

Гром всегда следует за молнией.

А за громом – тишина.

Это потом уже начался лязг засова, ругань Псоглавца, который возник в дверях: в одной руке свеча, в другой – топор… Разглядев происходящее, Ход нисколько не удивился. Будто ожидал заранее. Шагнул к нищим:

– Хиляй в боций вихор! На канды кацавуры, дальни канджелы!

– Матери лыха! – откликнулся слепец, как и не спал. – Ох, вдичать конто, ясца мулыця…

– Псуляка харбетрус! Кач!

Поводырь отмолчался.

Выждав, пока нищие оставят кабак, – слепец поддерживал колченогого спутника, а тот служил кормчим, указывая дорогу, – Ход Псоглавец кивнул Сьлядеку:

– Пособи, шлендра.

Помощник из лютниста был аховый. Во врачевании он разбирался хуже, чем калека Людвиг – в строе виолы да гамба. Но отыскать во дворе подходящую доску, длиной от пятки до ягодицы, и разрезать холст на длинные полосы сумел. Зато кабатчик оказался на высоте. Скоро пострадавшая нога капитана была туго примотана к доске четырьмя перехватами. Под ступню Ход сунул миску, завернутую в мягкий хлам. Затем стал обтирать лицо брабансона влажной тряпицей. На левую сторону было страшно глядеть: сплошной кровоподтек, гладкий, лоснящийся. Глаз, если в глазнице еще оставалось что-то, кроме жалкой слизи, целиком скрылся под опухолью.

– Кто… кто м-меня?..

Ход Псоглавец наклонился к изуродованной маске. Давний шрам терялся в общем ужасе, как мелкий бес – на дьявольском шабаше под патронатом Вельзевула. Кабатчик говорил раздельно, очень внятно, словно общался с ребенком, недоумком или человеком, с детства привыкшем беседовать на совсем ином языке.

– Аника-воин.

– Кто?!

– Аника. Воин. Он велел передать: «Ты искал, ты нашел».

– Врешь!

Ход Псоглавец выпрямился. Со свечой в руке, спокойный, беспощадный, стоя во тьме над поверженным брабансоном, он сейчас напоминал ангела, срывающего печать.

– Как хочешь. Выбор прост. Это был Аника-воин. Или, если угодно, это был кривой немощный калека. Подумай, прежде чем выбрать. Хорошо подумай. Ты искал, ты нашел.

– Я… нашел…

– Если выберешь верно, я помогу тебе. Да вот хотя бы этот бродяга… Эй, шлендра! Сочинишь песню?

– Я попробую, – сказал Петер Сьлядек.

До утра он играл над капитаном, гоня прочь боль.

Баллада ключей

Скрип петель на воротах.

Ржа.

Грай – петлей на воронах.

Жаль.

Острием палец тронем,

Каплю крови уроним

С ножа.

Тополя остриями

В ряд.

Мы ль в ночи воссияем,

Брат?

Нож прольется ключами

В створ скрипящих ночами

Врат.

Мы останемся в прошлом.

Кровь

Малахитовой брошью

Скрой.

А за нами смыкают

Братья Авель и Каин

Строй.

Запекается рана

Белой коркой

Бурана.

Не убит,

Неприкаян,

Ты не первый —

Второй.